Военная организация поздней Римской империи в 353-395 гг. На пути к разделению империи. - Евгений Александрович Мехамадиев Страница 22

одного войскового подразделения к другому, следовательно, сочетание нескольких видов фокализации, а также смена эпизодов и действующих лиц как раз и будут служить для нас основными механизмами нашего повествования в первой главе. В этой связи логичными кажутся слова А. Нюннинга, который проницательно заметил, что между историческими исследованиями и художественной литературой есть одна общая черта, своеобразная точка сближения, на которую обратила внимание только постмодернистская теория истории: с одной стороны, множественность конкурирующих друг с другом перспектив, т. е. версий развития событий, а с другой — необходимость объединения этих версий, создания непротиворечивой картины событий[125].

Поэтому, на наш взгляд, совершенно неслучайно современный англоязычный исследователь Б. МакКуллах назвал механизм (методологию) повествования в исторических исследованиях собирательным рассказом (colligatory narrative), подразумевая под этим процедуру, которая, по его мнению, наиболее часто применяется в англо-американской историографической традиции. Эта процедура представляет собой связывание (colligation) многочисленных событий в единый образ (pattern), т. е. картину прошлого: по мнению Б. Мак-Куллаха, в качестве такого «собранного» образа может выступать и структура, и процесс, и просто ряд событий, выстроенных в четкой хронологической последовательности[126].

Дополнительно отметим, что мы посчитали необходимым сформулировать итоговые выводы и по первой, и по второй главе в отдельных параграфах под условным названием «теория», мы включили эти параграфы в состав каждой из глав, поместив их в конце каждой главы, после разбора всех основных сюжетов. В этом вопросе мы сознательно следовали позиции немецкого исследователя И. Рюзена, сторонника методов школы исторического нарратива, полагающего, что теория (эвристический потенциал) любого исторического исследования заключается не столько в его содержании (наборе фактов), сколько в самой модели интерпретации фактов. И. Рюзен считает теорией истории повествовательное объяснение (Narrativen Erklärung), т. е. перечисление тех изменений, которые объект претерпел во времени, а также раскрытие причин этих изменений. По мнению И. Рюзена, именно в повествовательном объяснении заключена сама теоретическая структура исторического исследования[127].

Поддерживая точку зрения исследователя, мы считаем теорией нашего исследования итоговое перечисление изменений, произошедших с тем или иным подразделением или с группой подразделений. Под изменениями же мы понимаем территориальные перемещения подразделений, повышение или понижение их рангов, увеличение или уменьшение набора функций и, самое главное, преобразования во внутреннем составе региональных армий: как менялся сам набор войсковых подразделений, входивших в состав каждой армии.

Переходя к характеристике методов, использованных во второй главе, напомним, что она основана на сведениях панегириков, т. е. источников из группы «рассуждение». Наиболее информативными источниками в этом смысле нам послужили хвалебные речи Фемистия, посвященные императору Феодосию I. Как отметил X. Блоймер, риторические тексты, т. е. речи, не ставят своей целью последовательное изложение событий, их главный метод — аргументация, а не перечисление. Текстовая стратегия панегириков основана на принципе «пример — утверждение», другими словами, для ритора важна не хронологическая последовательность событий, а отдельно взятое событие, иллюстрирующее его собственные рассуждения[128].

В таком случае возникает закономерный вопрос, насколько точно мы можем восстановить хронологическую последовательность событий благодаря сведениям панегириков? Естественно, вопрос такого рода связан с распространенным в историографии мнением о том, что панегирики — это недостоверные источники, поскольку, во-первых, автор панегирика всегда не столько выражает, сколько навязывает читателю свою личную, субъективную точку зрения, а во-вторых, картина событий, представленная в панегирике, отражает идеи официальной придворной пропаганды[129].

Вместе с тем при оценке подобных мнений, на наш взгляд, необходимо поставить еще один вопрос: что мы можем понимать под самим словом «субъективность», какой смысл мы можем в него вкладывать, точнее — какой смысл в этот термин вкладывают современные исследователи и как понимали идею субъективности греко-латинские авторы эпохи Античности? По мнению И. Зимона, в западноевропейской философии и интеллектуальной культуре идея субъективности впервые приобрела смысл, связанный с идеей истинности, достоверности каких-либо знаний, только в XVII в., в эпоху Р. Декарта (1596–1650): именно тогда, как полагает И. Зимон, вполне отчетливо возникло и само слово «субъективность». По оценке И. Зимона, Р. Декарт, а затем Г. Лейбниц, И. Кант и Г. Гегель последовательно рассматривали субъективное мнение мыслящего индивида как неистинное, недостоверное, ложное, если оно противоречило реальному состоянию дел, не отражало и не учитывало причинно-следственных связей реального внешнего мира. Другими словами, согласно И. Зимону, начиная с эпохи Р. Декарта западноевропейская философия использовала понятия «субъективность» и «объективность» как синонимы для слов «ложь» и «истина» соответственно, воспринимала данные понятия только в противопоставлении; в понимании интеллектуальной традиции Нового времени личное мнение человека становилось субъективным, если у других людей возникали сомнения в истинности его слов[130].

Как проследил другой исследователь, Т. Кобуш, примерно тогда же, с конца XVII в., понятие «субъект», известное западноевропейской философской традиции еще со времен римской Античности, получило новое осмысление: теперь, в отличие от эпохи римской Античности, этим словом называли не любого мыслящего индивида, а его внутреннее «я», его внутренний мир; соответственно, любые убеждения индивида неизбежно причислялись к области субъективного, внутреннего, мира, противопоставленного внешней, объективной, реальности[131].

Наблюдения О. Берендса показывают, что римские авторы, в отличие от философов Нового времени, во-первых, в большей степени использовали слово persona ('лицо', 'роль', 'маска', 'личность'), а не sublectus, когда они имели в виду отдельного человека (индивида), живущего в обществе, а во-вторых, наделяли слово persona не морально-этическим, а правовым смыслом. По мнению исследователя, у римлян (по крайней мере, в дохристианские времена) слово persona подразумевало только совокупность функций, которые человек выполнял в обществе, по сути — совокупность его прав и обязанностей[132].

Более того, классические греческие философы Платон и Аристотель, как показало исследование К. Елера, не придавали особого значения вопросу о внутреннем «я», т. е. внутренней индивидуальности каждого человека: в своем лексиконе они не применяли слова, подразумевавшие внутреннюю индивидуальность человека, его внутреннюю самодостаточность, обособленность и независимость от внешнего мира, Платон и Аристотель даже не ставили вопрос об уникальности, специфичности внутреннего мира человека[133].

Следовательно, с учетом выводов указанных исследователей мы можем признать, что с эпохи раннего Нового времени и вплоть до последней четверти XX в., т. е. до оформления философии постмодернизма, западноевропейская интеллектуальная традиция последовательно воспринимала понятие «субъективность» именно в противопоставлении с реальным, физически существующим окружающим миром: слово «субъективность» мыслилось как синоним личного мнения человека, которое не только противоречит, но и противостоит окружающей действительности, сознательно её искажает. Ложное мнение, не учитывающее особенностей сложившихся обстоятельств, противоречащее реальному положению вещей, не соответствующее истинному положению дел, — таков набор представлений о субъективности, постепенно сформировавшийся в эпоху раннего Нового времени и до сих пор в значительной мере распространенный в массовом сознании.

Тем не менее подчеркнем, что в современном