Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев Страница 22

стремлений и инстинктов, и то не всех, а тех, что представлялись философии VII века благими, неукоризненными, непричастными греху и устремленными к Первопричине. А собственно свободной воли в обыденном понимании, падшей свободы произвольно выбирать, с которой связана возможность сомнения, колебания, слабости, ошибки, проступка, — ее не было.

Да, решение VI Вселенского собора выглядит значимой заметкой на полях халкидонского вероопределения, но такая ли кошмарная пропасть пролегает между этими двумя точками зрения, сравнима ли она, скажем, с рознью арианства и никейской веры? Без «костыля» в виде императорской поддержки монофелитство вряд ли бы продержалось столько, сколько продержалось. Справедливости ради надо рассказать, что после собора оно отошло в прошлое не насовсем. В 712 году узурпатор Вардан Филиппик из ненависти к свергнутой им династии решил восстановить ересь: собрался собор, который послушно это сделал. Но через год Вардана свергли, новый император созвал еще один собор (715), который опять как ни в чем не бывало анафематствовал монофелитов (причем зачастую в обоих соборах голосовали одни и те же лица, и весьма в целом уважаемые). В истории Византии будет еще много прекрасного, но пока зрелище иерархов, которые машинально штампуют предложенные им царем решения (сегодня так, а завтра эдак), выглядит довольно безотрадно. А в определенном смысле — и вовсе трагично. Как трагична оказалась и роль императора Ираклия, с огромным напряжением героически одолевшего одного врага, но через считаные годы вынужденного наблюдать, как освобожденные земли, красу и гордость что империи, что церковной истории, одну за другой захватывает новый роковой соперник.

VIII век. Иконоборцы: страх перед искусством

Какая безумная мысль у живописца — ради своего жалкого удовольствия домогаться того, чего невозможно домогаться, то есть бренными руками изобразить то, во что веруют сердцем и что исповедуется устами!

Из актов иконоборческого собора 754 года[51]

…[Нельзя ли] освободить… всю поверхность Земли от предмета как блага, пусть останется поле освобожденным, где бы ноги не зацепились о преграды, где бы руки не могли ничего поднять, где [бы] ум ничего не мог постигать, где бы глаз ничего не мог различить.

Пусть все так будет, как на поверхности живописного холста, где человек, в нем изображенный, ничего не видит, где руки его ничего не поднимают, где ум его ничего не постигает, где все, на нем существующее, превращено в плоскость безразличную, беспредметную, бесцельную.

Казимир Малевич. Супрематизм. Мир как беспредметность, или Вечный покой

Никаких догматических тонкостей, никаких доктринальных лабиринтов, в которых легко запутаться простецу, ничего отвлеченного: суть иконоборческого спора кажется отчаянно простой. Или мы почитаем иконы — или считаем их ненужными, вредными и даже кощунственными. Или поклоняемся им — или уничтожаем. Так-то оно так, и все же в церковной истории I тысячелетия не так много явлений, которые по сложности, масштабу, фатальности последствий и, главное, загадочности стояли бы рядом с византийским иконоборчеством VIII–IX веков. Дело не в уникальности — протесты против священных изображений возникали и раньше, и позже, а в той внезапности, с которой государство оседлало эту проблематику. И еще, конечно, в том, как странно крестовый поход против икон вписался в большой политический контекст эпохи: арабы, Карл Великий, все более конфликтные отношения Константинополя и Рима.

Иконоборцы — противники почитания священных изображений в христианстве. В узком смысле это слово обычно относят к византийским императорам, сделавшим иконоборчество принципом государственной политики, и к их сторонникам. Византийское иконоборчество было провозглашено официальной церковной доктриной на соборе 754 г., осуждено на VII Вселенском соборе 787 г., но затем восстановлено на соборе 815 г. Только в 843 году почитание икон было торжественно легализовано вновь.

Сколотые со стен мозаики и фрески, костры из икон и иллюстрированных священных книг. Мы такое даже с совершенно секулярным взглядом на вещи воспринимаем тяжело — оправдывать варварство невозможно, логически его объяснять бессмысленно, и уж совсем странно бывает, когда и объяснить-то трудно. Когда протестанты первого призыва или французские революционеры расколачивают молотками скульптурный декор готических храмов, это понятно хотя бы отчасти: и там и там — гневное «отречемся от старого мира». Но Византия, наследница и хранительница эллинского чувства красоты, — ее-то как попутало? Вроде бы никаких социальных переворотов невооруженным взглядом не увидеть, что в VII, что в X веке строй государства приблизительно одинаков. Без «портретных» икон и больших монументальных циклов, символических и повествовательных, уже в VIII веке представить себе византийские храмы невозможно — да и народный культ чудотворных икон в это время процветает. И обветшать он не успел, и в то же время не то чтобы это было какое-то по тем временам нововводное явление, которое Лев III Исавр (император в 717–741 гг.) и его преемники-единомышленники, дескать, собрались уничтожать на корню.

Вообще, из первых рук об иконоборческих аргументах мы по понятным причинам знаем не так много, но кое-что знаем. Около 825 года император Михаил II Травл в послании к своему западному коллеге Людовику Благочестивому, явно оглядываясь на какой-то доступный ему свод заблуждений иконопочитателей, перечисляет возмутительные эксцессы, до которых доходил культ икон. Какие-то священники-де соскабливали по чуть-чуть красочного слоя с икон и добавляли к Святым Дарам, чтобы было уж совсем свято; кто-то сначала евхаристическое Тело Христово клал на икону, как бы в руки изображенным святым, и только потом причащался; кто-то во время крещения брал иконы в восприемники (!). Выглядит безумно, но вряд ли это тотальная выдумка; способности рода людского производить на свет суеверия не ограничены ни вероисповеданием, ни степенью научного прогресса, и к тому же по крайней мере одно из этих злоупотреблений (использование икон в качестве крестных родителей) подтверждал и одобрял в качестве благочестивого обычая такой авторитетный поборник иконопочитания, как преподобный Феодор Студит.

Так что какие-то странности, безусловно, были; другое дело, что бороться с ними путем запрещения икон как таковых и истребления священных изображений в церквах — не лечение ли это головной боли гильотиной?

Очень велик соблазн провести параллель: юный ислам ровно в это время тоже объявил войну всякой изобразительности