История русского раскола старообрядства - Петр Семенович Смирнов Страница 22

сатаны и зверя и, потому, согласно указанию Книги о вере, опасного для веры. Следовательно, дело Никона не есть ли дело того же «развязанного по тысящи лет» сатаны, по действию которого раньше пострадали Запад и униаты, и в существе своем не есть ли оно то «отступление», которое, по апостолу, имеет быть пред пришествием Христа?.. Во втором случае противники церковных исправлений рассуждали так. Никоновские исправления совершились в Москве и для Москвы. Но Москва есть хранительница православия до скончания века, – четвертому Риму не быть. Следовательно, исправления Никона есть ли в действительности исправления? Напротив, как бы не пострадать от имеющего «напоследок возмутить вселенную»? На такой вопрос был один ответ со стороны противников церковных исправлений: «хотят они, ученики Никона, чтобы никто не остался в прежней православной вере: это – последнее знамение пришествия антихриста»! В связи с этим появилась мысль о исправлениях патр. Никона, как о латинских ересях. В отмене прежних книг и обрядов противники церковных исправлений видели нарушение догматов, потому что на Руси издавна придавали характер неприкосновенности церковным обрядам и книгам. В введении новых книг и обрядов они усмотрели латинские ереси, потому что согласно эсхатологическим чаяниям «тяжкое поветрие» для московского благочестия ожидалось с Запада. И троеперстие, и трегубая аллилуиа, и четвероконечный крест, и пятипросфорие, все это, по мнению противников церковных исправлений, ереси, «плевелы» латинской, самой наихудшей веры, равно как и все изменения в богослужебных книгах, хотя бы они касались даже отдельных слов; напр. когда в новых книгах слово «церковь» заменили словом «храм», то сделали это, будто бы, для того, чтобы «с римляны не разниться», потому что римляне «в простых храмах-костелах служат»; с тою же целью в словах херувимской песни «трисвятую песнь приносяще» последнее слово заменили словом «припевающе», потому что у римлян «припевают к органом»: «за сим словом хотят органы внести в церковь». Особенно же смысл исправлений патриарха усматривали в факте исправления текста Символа веры; говорили, что римляне стали искажать Символ веры прежде, чем кто либо другой, а затем известные отступления от православия в латинство, именно уния, ознаменовались будто бы новыми искажениями Символа; вследствие этого и Никон, по словам его обвинителей, в Символе не только вместо «несть конца» – стал читать «не будет конца», как и униаты, но и слово «истинного» в 8 члене «выложил», будто бы «ревнуючи римскому папежу», хотя «папеж», по их же признанию, исказил Символ не этим, а прибавлением слова «и от Сына». Жалкие охранители православия уверяли даже, что Никон нарочно всячески старался православие «с латиною соединить»; он будто бы выбирал для этого и книги нужные, и людей пригодных.

При существовавшем взгляде на печатные греческие книги и самих греков, противникам Никона не требовалось много говорить против тех и других. Они прямо уверяли, будто бы при Никоне книги переводились на славянский язык только с этих, напечатанных «в Риме, Париже, Венецыи», греческих книг, «хромых» и «покидных», и совсем не с древних греческих, и переводились людьми «бывшими в латинской ереси». Особенно восставали против Арсения Грека. Из этой частности противники Никона думали извлечь для себя сильный аргумент. Для этого легко было воспользоваться с одной стороны недоброй молвой об Арсении, ходившей по Москве, с другой – тем, что Арсений пользовался особым вниманием Никона. Никто никогда не думал, чтобы русские могли учиться в делах церковных у греков. А между тем кто «свел с ума» Никона! «Приезжие нехаи»? Отчасти, да. Но главным образом – Арсений Грек, этот «еретик-иезуит, бесермен, жидовский обрезанец». Так преувеличивали дело противники Никона! Кроме религиозных убеждений, ревнители русского «благочестия» обращали внимание на нравственный качества «советников» Никона из греков и малороссов, уверяя, что те и другие только «своим нравом работают», а таким людям есть цель – «ради свободного жития» – «превращать уставы» благочестия.

Впрочем, не ограничиваясь указанием на то, кто правил книги и по каким источникам, противники исправлений говорили еще о том, как правились книги. Особенно много останавливались на «Скрижали» и Служебнике. Прежде всего решали такой вопрос: «во всем ли согласны сами с собою» эти книги? Забывая, что в старых книгах взаимных разногласий очень много, защитники их отыскивали некоторые несогласия в новых книгах и делали тот вывод, что они «сами ся ратуют», ибо об одной «истине» и говорить можно не «разно». Затем речь шла о самых прибавлениях, убавлениях и изменениях в новых книгах. При недостаточном знании справщиками славяно-русского языка в новых книгах возможны были некоторые неточности или неясности в выражениях: отсюда обвинение напр. за такое выражение Скрижали: «умно услышим и да не прельщаемся сугуба быти Христа», где слова «и да не прельщаемся» должны бы быть поставлены в запятых или скобках. Обвинение новоисправленных книг в разных ересях нередко вытекало из непонимания надлежащего смысла известного выражения: так, ересью казалось сказать: «лучше имать именовати Бога тьму и невидение, нежели свет», или: «воскресе Христос, никто же да не верует». Так как книги переводились вновь, то прежние выражения и слова в книгах были заменены новыми; возможно, что более литературное слово оказывалось менее понятным для народа; возможно было сделать замену и совсем неудачно. И вот явилось обвинение, что новые справщики не оставили в книгах ни единого словечка, которого бы не переменили, что не осталось «ни псалма, ни молитвы, ни тропаря, ни кондака, ни седальна, ни светильна, ни богородична, ни в канонах какого стиха, чтобы в них наречие не изменено было»: все это сделано, по мнению обвинителей, совершенно напрасно, только бы вместо «старого доброго» посеять «еретическую новизну»; оттого и «раскол, – говорили они, – что в книгах одна речь, а в людях другая»; замена одной буквы другою, исключение одной буквы или прибавление, перенесение ударения с одного слога на другой – все это смущало не менее, чем перемена в словах. Зачем напечатали о Богородице: «деторождаеши» вместо «отроча рождаеши», вместо: «обрадованная – благодатная», зачем сказали вместо «певцы – песнословцы»; зачем – будто бы в угоду Арию – написали в Символе: вместо «рожденна, а не сотворенна, – рожденна, не сотворенна», будто бы по Савеллию – вместо: «Отца и Сына и св. Духа» – «Отца, Сына и св. Духа»; зачем переменили: «з душею, з девою» на: «с душою, с девою», «Давыд» на «Давид», «Павла» на «Паѵла»; зачем велят читать вместо: «по́ чину – по чину», вместо: «во́ дни воззвах – во дни воззвах»? Все это будто бы свидетельствует не только о том, что «мелка граматика» новых книжных справщиков, но и о том, что они «не могли хорошо рассудить между