Военная организация поздней Римской империи в 353-395 гг. На пути к разделению империи. - Евгений Александрович Мехамадиев Страница 2

Как результат, по мнению Μ. Формизано, специалисты по поздней Античности неизбежно рассматривают свою область исследования как конец античной эпохи, итоговую фазу её развития, как условный промежуточный этап между классической Античностью и ранним Средневековьем, по сути — как некий переход от «законной», «полноценной» и общепризнанной Античности к эпохе раннего Средневековья. Тексты, созданные в период с III по VI в., рассматриваются не как самостоятельные и самодостаточные, обладающие собственной эстетической спецификой и художественной формой, а всего лишь как поздний, завершающий этап развития классической греко-латинской литературы[5].

Еще один процесс в современном антиковедении, отмеченный Μ. Формизано: специалисты по истории ранней христианской церкви воспринимают позднюю Античность как гибель языческого мира и рождение христианского, тогда как специалисты, работающие с трудами языческих авторов, воспринимают тексты этих авторов как прямое продолжение классической Античности, а христианские тексты — как совершенно другие литературные произведения, не имеющие никакого отношения к классической Античности и отвергающие её интеллектуальные традиции[6].

Соответственно, с учетом наблюдений Μ. Формизано и других исследователей, перечисленных выше, у нас возникает вопрос о том, можем ли мы рассматривать военную историю поздней Римской империи во второй половине IV в. как путь к неизбежному распаду и падению в пределах её западной половины и как путь к ослаблению (разорению, упадку, истощению) в пределах её восточной половины? Насколько обоснован, приемлем, а самое главное — целесообразен такой взгляд на события военной истории поздней Римской империи в период с 353 по 395 г., если мы ставим целью рассмотреть армию поздней Римской империи как совокупность отдельных войсковых подразделений? Другими словами, если в рамках периода 353–395 гг. мы ставим целью восстановить в хронологическом порядке историю тех войсковых подразделений, из которых состояла армия поздней Римской империи.

Несомненно, позднеримская военная организация включала в себя войсковые подразделения, но не сводилась к ним, тем не менее в данной монографии мы сознательно оставим за рамками обзора другие аспекты развития позднеримской военной организации и рассмотрим армию именно как совокупность войсковых подразделений.

Antiquity”? / Ed. by Μ. Fonnisano, Th. Fuhrer. Heidelberg, 2014. P. 9. В этом плане интересно отметить, что религиозные предпочтения греко-римских авторов, в свою очередь, тоже оказывают определенное влияние на современных исследователей, особенно в плане набора тех сюжетов, к которым обращаются современные исследователи. Например, как проследил в своем историографическом обзоре Х.-У. Вимер, П. Браун, работавший преимущественно с христианскими источниками, уделял много внимания богословской проблематике, деятельности святых и самому идеалу христианской святости в эпоху поздней Античности, различным обрядовым практикам христианства, считал саму христианизацию наиболее эпохальным и основополагающим процессом поздней Античности, в то время как Дж. Мэтьюз, активно изучающий правовые кодексы и труды языческих авторов, таких как Квинт Аврелий Симмах, предпочитает говорить о поздней Античности как о последней, завершающей фазе римской истории. Используя методы просопографин, Дж. Мэтьюз изучает деятельность и функции позднеримских административных структур, внутреннее устройство придворного аппарата власти, складывание и борьбу различных группировок политической элиты империи (см.: Wiemer H.-U. Late Antiquity 1971–2011. Positionen der angloamerikanischen Forschung// HZ. 2013. Bd. 296/1. S. 119–121, 124–125). Подчеркнем, что, возможно, такое условное разграничение между трудами языческих и христианских авторов вызвано прежде всего различием в содержании самих источников. Как отметил П.-Л. Малосс, языческие авторы действительно уделяли преимущественное внимание сюжетам из области истории, риторики, мифологии, активно обсуждали многочисленные проблемы современного им позднеримского общества, но совершенно не затрагивали проблемы истории христианской церкви, тогда как христианские авторы специально не интересовались вопросами светской (политической) истории и сюжетами языческой культуры, выдвигая на первый план вопросы церковной истории. Тем не менее на примере трудов антиохийского ритора Либания и церковного историка Филосторгия П.-Л. Малосс проследил, что даже между церковными авторами и языческими риторами можно найти определенные точки сближения, совпадения в идеологических воззрениях, когда христианские и языческие писатели высказывали одни и те же оценки деятельности того или иного императора. См.: Malosse Р.-L. Philostorge, Libanios et Julien: divergences et convergences // Philostorge et l'historiographie de l'Antiquité tardive / Philostorg im Kontext der spätantiken Geschichtsschreibung / Hrsg. von D. Meyer. Stuttgart, 2011. P. 203, 217–218.

В таком случае уточним свой вопрос: насколько уместными выглядят идеи упадка, падения или, как вариант, перехода при изучении истории отдельных войсковых подразделений? Чтобы ответить на этот вопрос, первоначально обратим внимание на достаточно важный факт, связанный с историографией: примерно с середины 1980-х гг. исследователи начали задавать вопрос: когда сами позднеримские и ранневизантийские авторы впервые сформулировали идею падения западной половины империи, когда они впервые высказали эту идею.

В период с середины 1980-х по середину 2000-х гг. Л. Варади, Б. Кроук и Д. Бродка последовательно, но с разным набором аргументов показали, что впервые мысль о падении Западной Римской империи была высказана не в пределах западных (латиноязычных) регионов, а в Восточной Римской империи, т. е. в грекоязычных регионах; тем не менее, как полагают указанные исследователи, подобную точку зрения сформулировал не грекоязычный, а латиноязычный автор — Марцеллин Комит, живший в Константинополе и около 518–519 гг. написавший свою хронику. По мнению Л. Варади, Б. Кроука и Д. Бродки, рассуждения Марцеллина Комита отражали официальную идеологию, в то время активно разрабатывавшуюся в Константинополе: центральная администрация Восточной Римской империи стремилась доказать латиноязычному западу, прежде всего уцелевшим представителям сенаторской аристократии, что теперь, к началу VI в., императорская власть сохранилась только на востоке, в Константинополе, а не на западе, в Риме[7].

Как проследил Б. Кроук, от Марцеллина Комита мысль о падении (или, точнее, идею падения) Западной Римской империи позаимствовал и органично усвоил Павел Диакон, лангобардский историк эпохи правления знаменитого короля и императора франков Карла I Великого (768–814), а позже, через Павла Диакона, — все последующие средневековые хронисты, и далее, через столетия, уже в XV в., идея падения перешла в труды итальянских историков-гуманистов[8].

Тем не менее в середине 1980-х гг. Ст. Краутшик высказал несколько иную точку зрения: по его мнению, рассуждения Марцеллина Комита отражали не просто официальную придворную восточноримскую пропаганду, а идеологию восстановления единой Римской империи, сформулированную Юстинианом, будущим императором, а тогда, в 518–521 гг., уже вполне состоявшимся полководцем и обладателем почетного титула консула. Как предположил Ст. Краутшик, уже в тот период Юстиниан активно высказывал идеи завоевания королевства остготов, размещавшегося в Италии, и, как результат, перехода Италии под власть Константинополя. Соответственно, по мысли Ст. Краутшика, Марцеллин Комит, входивший в состав ближайшего окружения Юстиниана,