Смутное время - Николай Иванович Костомаров Страница 187

предупреждением иезуитской пропаганды, которая неизбежно ворвалась бы в Московскую землю. С этою целью русские хотели еще, чтобы Владислав, приехавши в Россию, не допускал к себе поляков и чтобы при нем не было более трехсот человек приезжей свиты. С терпением и хладнокровием переносил все Жолкевский, не сердился, не выходил из себя, когда москвичи являлись на совещания с какими-нибудь отменами или добавками против того, на чем сходились с поляками на предшествовавшем совещании. Жолкевский только не уступал им и в письмах своих к королю жаловался, как тяжело вести дела с таким упрямым и хитрым народом. «Из всего видно, – писал король Жолкевскому, – что этот народ хочет нас надуть; он ведет себя не так, как то прилично в его положении, не так, как народ, утесненный несчастиями, а как будто совершенно свободный народ, предлагает нам такие условия, какие считает для себя выгоднейшими. Это совсем не то, что было под Смоленском условлено. Нам важно дозволение строить костелы в их государстве, и это мы уже выговорили прежде. Будьте осторожны, не дайте провести себя; и если ничего не сделаете убеждением с теми, которые себе самим или другим, мимо нас, желают государствования, то придется действовать силою и быстротою». Кроме вопроса религиозного спор долго шел по вопросу о власти в пограничных городах. Жолкевский настаивал, чтобы там были польские начальники и гарнизоны. Это казалось нужным, чтобы поляки могли владеть Московским государством. Но москвичи упорствовали. Причиною упорства в этом случае был также и страх за вотчины и поместья, которые были в уездах, подчиненных тем городам, где должны быть поляки, и, кроме того, боялись, что таким образом иноземцам будут доставаться выгодные места в ущерб московским служилым людям, которые бы могли с этих мест кормиться. Несколько раз писали и переправляли статью об этом предмете. То гетман составит – Москва не принимает, то Москва предложит свое – гетман не хочет. Гетман писал об этом королю и просил обсудить, можно ли сделать москвичам в этом уступку. После нескольких дней споров об этом вопросе 10 августа явилось к Жолкевскому человек пятьсот; впереди был князь Черкасский, и он держал речь к гетману: «Под Смоленском король обещал нам, что вотчины и поместья наши будут за нами свободны. Как же они будут свободны, когда чужой в городе будет?» Тут прибыл к гетману с письмами от короля и подканцлера Андронов; из этих писем гетман увидал, что королевское правительство расположено к уступке, соображая, что иначе пришлось бы действовать оружием, а войска недостаточно и Смоленск еще не взят. Тогда гетман сказал москвичам:

– Хорошо, будет по-вашему, только уже больше отнюдь ничего не изменяйте и не прибавляйте!

Так в этот день, по-видимому, все было покончено, но, когда князь Черкасский со своими товарищами воротился в Москву и сказал обо всем патриарху, Гермоген и за ним духовные стали упорно требовать крещения Владислава. Тогда произошла такая сумятица, что, как рассказывали потом Жолкевскому москвичи, патриарха обругали, а его попов чуть не прибили, тем только они и спаслись, что ушли в церковь. Настойчивость Гермогена, однако, продлила переговоры. 13 августа явился к Жолкевскому дьяк Телепнев, стал требовать крещения Владислава и отступления польских военных сил от Смоленска. Жолкевский уперся и объявил, что более не дозволит ни малейшей перемены, ни добавки, и не станет входить в переговоры, потому что все уже покончено[876]. Прошло еще дня три. Москвичи, побуждаемые Гермогеном, все еще домогались своего; гетман был нем и глух к их домогательствам, но дал заметить, что если они не согласятся и станут протягивать время напрасно, то польский военачальник должен будет прибегнуть к силе, чтобы покончить дело. Упорствовать далее нельзя было, меряться силою с Жолкевским Москва не могла, особенно когда на другой стороне стояло полчище вора, которое очень легко могло действовать вместе с войском Жолкевского. Но и Жолкевский нуждался в скорейшем окончании дела. Уже оставалось только пять недель до истечения четверти жалованья войску. Гетман созвал к себе ротмистров и спросил: будут ли они служить, если бы последовали на некоторое время задержки в уплате следующих денег? Ротмистры, посоветовавшись с товарищами в собранном коло, известили гетмана, что не намерены служить без жалованья. Тогда Жолкевский увидел, что хоть москвичи и в стесненном положении и должны так или иначе уступить польскому военачальнику, но и польский военачальник, со своей стороны, должен немного быть уступчивым, чтобы скорее покончить дело[877].

Между польским лагерем и Москвою образовалось торжище. Московские посадские расставили лавки и стольцы, продавали полякам товары всякого рода; иные поляки даже ходили в город. Забияки из пестрой шайки калужского вора пытались прервать это сообщение и много раз задирались с поляками Жолкевского; доходило даже до убийства. В самой столице чернь волновалась со дня на день все больше и больше: беспрестанно разносились по Москве зловещие угрозы, что царик нападет завтра, ударят в колокола по всем церквам, отворятся ворота царику. Только с помощью Жолкевского можно было избавиться от таких врагов. Но Жолкевский изъявлял готовность помочь Москве только тогда, когда Владислав будет признан окончательно и утвердительно царем московским.

При таких обстоятельствах наконец 17 августа съехались на Девичьем поле трое главнейших бояр: князь Федор Иванович Мстиславский, кн. Вас. Вас. Голицын, кн. Данило Иванович Мезецкий и двое думных дьяков: Василий Телепнев и Томило Луговской. Эти-то люди и приняли на себя обязанность решить судьбу отечества. Они заявляли себя уполномоченными от всей земли, от патриарха и всего духовенства (митрополитов, архиепископов и епископов, архимандритов, игуменов и всего Освященного собора), бояр и всех светских сословий, как служилых, так и жилецких (по приговору всех бояр, и окольничих, и стольников, и дворян, и стряпчих, и жильцов, и дворян из городов, и голов стрелецких, и всяких приказных людей и детей боярских, и гостей, и торговых людей, и стрельцов, и казаков, и пушкарей, и всех чинов служилых и жилецких людей). По правде сказать, участие всей земли, заявленное ими, было на словах, а не на деле: выборные от всей земли не съезжались и не могли съехаться в Москву.

Самозванно-уполномоченные заключили с Жолкевским договор на таких условиях: русская земля (то есть патриарх со всем духовенством и все светские чины) должна послать к Сигизмунду посольство с просьбою дать на московский престол сына своего Владислава в цари. Новый царь обязывался венчаться на царство от московского патриарха; царствуя над Московским государством, почитать, украшать и охранять церкви, не отнимать от церквей и монастырей имуществ, не прекращать даваемые прежде в монастыри