Правдивые истории о войне - Терри Дири Страница 17

5. Некоторые перемирия длились до Нового года, но большинство заканчивалось 26 декабря. В некоторых окопах англичане вежливо извещали немцев:

— Мы начнем стрелять в девять часов. На что немцы отвечали:

— Тогда мы перейдем в ваши окопы — там безопаснее!

Многим солдатам было трудно снова начинать военные действия. Когда офицеры приказывали стрелять, они говорили:

— Они хорошие ребята, и мы не можем их убивать.

На что офицеры отвечали:

— Тогда мы начнем стрелять — но не по немцам. — В немецких войсках были те же проблемы. По несколько дней английские и немецкие солдаты палили друг в друга, стараясь не попасть в цель. Один солдат писал:

— В тот день мы тратили патроны, стреляя по звездам в небе. То же было и на другой день.

6. Высокие чины с обеих сторон приходили в ярость, когда слышали о рождественских перемириях. На языке юристов дружеское общение с неприятелем называется братанием. Солдата, виновного в этом преступлении, обычно наказывают. Но на Рождество руку врагу пожало слишком много солдат. Если бы наказали всех, то некому стало бы воевать! А правительства настаивали на продолжении войны. Со временем в траншеи обеих сторон пришли новые солдаты. Они не участвовали в рождественском перемирии, так как были далеко за линией фронта. Новые солдаты начали воевать всерьез и убивать друг друга.

7. По мере того как первая мировая война становилась все более жестокой, перемирия, подобные достигнутому в 1914 году, перестали происходить. Стрельба прекращалась лишь для того, чтобы позволить санитарам противника подобрать на ничейной земле мертвых и умирающих. И тех, и других было очень много. Погибло свыше 8 миллионов человек, и 21 миллион был ранен. Когда 11 ноября 1918 года война закончилась, французский премьер-министр Жорж Клемансо сказал одному из генералов:

— Мы выиграли войну. Теперь нам надо выиграть мир. А это может быть потруднее.

Он оказался прав.

8. Во время рождественского перемирия 1914 года один немец отказался выйти на ничейную территорию и пожать руку врагу. Он сказал:

— Такие вещи на войне непозволительны.

Он остался в блиндаже и никогда не научился дружить с англичанами и французами. Этим немцем был ефрейтор Адольф Гитлер. Через двадцать лет он стал вождем Германии и втянул всех во вторую, еще более ужасную, мировую войну.

ПОЕЗД-ПРИЗРАК

Вторая мировая война была другой. В известном фильме об этой войне приходский священник изложил ее суть так:

— Это не только война солдат в униформе. Это война народа, и он должен биться не только на полях сражений, но и в городах и селах, на заводах и полях, в домах и сердцах мужчин, женщин и детей — всех, кто любит свободу. Мы похоронили наших мертвецов, но мы не забудем их. Они вселят в нас несокрушимую решимость освободить себя и тех, кто придет нам на смену, от тирании и террора, угрожающих нашему существованию. Это народная война. Это наша война. Мы — бойцы.

Бойцами были такие женщины, как Мишель Алэн. Она жила в Бельгии, оккупированной немецкими захватчиками. Вот ее рассказ…

Время: сентябрь 1944 года

Место: Бельгия

Его называли поездом-призраком, и мне кажется, что мы тоже были призраками. Полторы тысячи человек, набитых в вагоны так, что нечем было дышать, — по сотне в каждом. Если бы мы доехали живыми до Германии, нас бы там сразу расстреляли.

Никто не плакал и никто не жаловался. Мы знали, на что шли, когда вступали в ряды Сопротивления и начинали бороться с фашизмом.

— Я согласен умереть, — сказал человечек с голубыми глазами на невинном лице. — Но досадно — нас едва не спасли.

— Не хватило пары часов, — кивнула я. — Самое большее — суток. Американцы и англичане уже рядом.

— Кто-то слышал орудийные залпы, — с готовностью подхватил он. — Они не дальше 20 миль. Пара часов — и мы бы спаслись. Досадно.

— Так вы жалеете, что были в Сопротивлении?

— Что вы! — сказал он. — Лучше умереть, чем жить под Гитлером. Как вам кажется?

— Согласна. Поэтому и я была там. Иногда я казалась себе кошкой, у которой девять жизней. Я столько раз могла умереть, что теперь, когда я твердо знаю, что умру, мне в это как-то не верится.

Пожевав губами, он сказал:

— Я знаю, что нам не следует говорить о работе. Потому что я мог бы, к примеру, оказаться уткой, подсаженной немцами, чтобы выудить ваши тайны. Но если хотите, вы можете говорить со мной обо всем.

— Спасибо, — сказала я. — Но если вы в самом деле стукач, передайте хозяевам, что войну они проиграли. Они могут убить только тело, дух убить они не смогут.

— Это так, — согласился он.

В вагоне поднялась суета, все начали перешептываться:

— Кто-то подпилил тормоза паровоза. Мы не можем двигаться дальше!

— Кто бы мог так подло поступить? — притворно возмутилась какая-то женщина.

— Говорят, что сам машинист!

— Хороший парень, — сказал чей-то голос, и все одобрительно загудели. Пусть смерть отодвигалась ненамного — все равно это было приятно.

— Я работала с Этьеном, — сказала я соседу. — А начала с простого — привозила из Франции поддельные документы для сбитых английских летчиков. Ко мне не было претензий, и однажды Этьен спросил, не хочу ли я работать с ним.

— И вы согласились?

— Не колебалась ни секунды.

— Почему?

Я вздохнула.

— Иногда люди руководствуются странными побуждениями. Мой муж, например, приветствовал нацистский порядок в Бельгии. Он считал его «рациональным» и говорил, что после войны мы будем богаты и счастливы. Я возненавидела мужа! Ну а раз ему нравились нацисты, я решила бороться с ними.

— Должно быть, вы очень рисковали. Работали на Сопротивление, живя в доме сторонника режима.

— Во всяком случае, я знала врага в лицо. А это лучше, чем жить в доме человека, который клянется, что любит Бельгию, а сам тайно предает ее. Так мы потеряли немало друзей.

— Верно, — кивнул сосед.

— Я стала секретарем Этьена. Сначала я печатала прокламации и чертила схемы немецких позиций. Чертежи затем снимали на пленку и отправляли в Англию. Они помогали англичанам бомбить немцев днем, а американцам — ночью.

В вагоне снова зашумели.

— Пригнали новый паровоз. Скоро поедем, — сказал кто-то, вздохнув. Мы замолчали, ожидая толчка. Поезд, однако, стоял.

— Я всегда ожидала ареста. Подъехав однажды на велосипеде к конторе, где