Смутное время - Николай Иванович Костомаров Страница 159

Эта смелая выходка утишила несколько волнение. Дело солдат не было неправым – им не платили обещанного жалованья. Сам Делагарди должен был рассудить и согласиться, что нельзя же насильно вести воинов на смерть за чужое государство, когда оно не исполняет условий, на которых приглашено иноземное войско. Притом же он расчел, что будет еще хуже, коли он теперь поведет их, кое-как уговоривши и прельстивши обещаниями, а они потом опять взбунтуются. Делагарди решился не возвращаться в отечество, чего желали особенно мятежные финны, но не следовать и за Скопиным, а стать под Тверью и требовать от московского правительства уплаты жалованья и отдачи Корелы по условию. Последнее предъявлено было преимущественно для того, чтобы придать своему отступлению вид, будто оно сделано не ради одного угождения войску. Делагарди хотел официально скрыть от московских людей, что его не слушаются подчиненные, и показывал вид, будто он сам не хочет идти к Москве, потому что Москва не исполняет условий. Он расположился лагерем под Тверью[751]. Но один из шведских военачальников, Христиерн Зоме, с отрядом в 250 человек конницы и 720 пехоты[752] пошел к Калязину и соединился со Скопиным. Там заключен был особый договор, по которому Зоме обязался служить русскому царю вместе с войсками царскими. Это было важно: по крайней мере, как для русских, так и для врагов не могло казаться, что между Скопиным и Делагарди сделалась совершенная размолвка. Делагарди отправил послов к своему королю за советом и с просьбою наделить скорее жалованьем войска, и к царю Шуйскому Жака Бурьена и Иоганна Франциска с изложением требования об уплате жалованья, а к Скопину он послал в то же время своего секретаря Олафсона для установления с ним согласия. Делагарди не отказывался в письме своем идти далее и показывал вид, будто остановился под Тверью только для того, чтобы дать отдых после упорных битв с поляками; вместе с тем он сваливал на своих подчиненных, что они ропщут за неплатеж жалованья, и просил царя поскорее послать к Скопину следуемые деньги[753]. Между тем наемное войско бунтовало, не хотело стоять под Тверью и вести осаду, настаивало на возвращении в отечество. Делагарди должен был снова уступить им и обратился по дороге к Новгороду, но шел медленно, дожидаясь, что дела поправятся, и стал под Торжком. Шведские солдаты обращались с русскими поселянами не лучше поляков и воров; не только хижины и имущества, но жены и дочери бедных крестьян были в распоряжении солдатского произвола[754].

III. Дела под Москвою и под Троицею. – Победа Скопина под Калязином. – Средства удовлетворения войска

Дела тушинского царика шли меж тем все хуже и хуже. 25 июня сделали вновь нападение на Ходынку, и снова москвичи разогнали тушинцев, овладели знаменами и барабанами, нарядом, взяли в плен до двухсот литовских людей и русских воров. Много тушинцев потонуло в Москве-реке, куда загнали их, бегущих, победители[755]. На другой стороне Москвы, под Коломною, тоже проигралось их дело. Прокопий Ляпунов очистил рязанские города Переяславль, Пронск от воровских шаек, подступил под Коломну – и был отбит Млоцким. Но это не слишком помогло последнему. Млоцкий услышал, что с одной стороны идут шведы, а с другой, как носились слухи, наступали крымские орды, приглашенные царем Василием, и он 17 июля оставил Коломну и перешел в Серпухов. Воевода, сидевший в Коломне, Василий Федорович Мосальский, сделал вылазку и разбил запоздавших[756].

Не было воровскому делу удачи и под Троицею. Правда, вылазки из монастыря стали реже; к ручной обороне мало оставалось годных; народ в монастырских стенах умирал от цинги, но поддаваться осажденные не думали. Кто только заговорит о том, что надобно сдаться, то его тотчас убьют, говорил один перебежчик. Была у осажденных попытка зажечь лагерь Лисовского, это взял было на себя один монах. Он пошел туда и прикинулся, будто пришел из Москвы служить царю Димитрию. Но монах этот, однако, не сумел обмануть никого. Узнали его замысел и казнили его. Оставшись целым, стан Лисовского все-таки не мог ничего сделать монастырю. Люди Сапеги перехватывали гонцов, которых посылал Шуйский к Скопину и в восточные, и в северные города: то была тогда важнейшая услуга называвшему себя царем Димитрием. Зборовский после поражения под Тверью прибежал к Сапеге. Тогда положили употребить все силы и во что бы то ни стало взять монастырь прежде, чем придется отражать шведов. Зборовский, не изведавши лично, что значат битвы с этим монастырем, смеялся над Сапегой и Лисовским и говорил: «Что это вы стоите без дела под лукошком? Что стоит его взять и ворон передавить! Это вы по нерадению делаете и хотите взять монастырь истомленною чернью; а вы чернь отошлите да сами идите на приступ, взявши разве только Лисовского казаков!» Попробовали сначала напугать осажденных. Михайло Глебович Салтыков, прибежавший сюда из Орешка, да дьяк Иван Грамотин выехали пред монастырь и говорили: «Москва уже покорилась; царь Василий с его боярами у нас в руках! Их пособники, что были с Федором Шереметевым, теперь здесь все: уже нет вам надежды на понизовую силу. А мы узнали истинного царя Димитрия и служим ему! Царь Димитрий послал нас перед собою вперед; если вы ему не покоритесь, то он придет с литовскими людьми; и князь Михайло Скопин и Федор Шереметев с ним заодно идут, и все русские люди; тогда уже он не примет вашего челобитья».

«Красно вы лжете, – отвечали им со стен монастыря, – да никто вам веры не имеет! Вот если б вы сказали, что князь Михайло под Тверью берега поровнял телами вашими, а птицы и звери насыщаются мертвечиною вашею, так мы бы поверили; а теперь делайте то, зачем пришли; возьмем оружие и пронзим сердца друг другу: кого Бог оправдит, тот станет говорить правду и творить правду!» Ясно было, что осажденные не лишены были сообщения и знали, что делается вне стен их.

Тридцать первого июля ночью сделали приступ. Отчаянно бились измученные сидельцы; в эту ночь женщины показывали такую же отвагу, как и мужчины. Осаждающие отступили с потерею. «Что, – сказали тогда (по русскому известию) Сапега и Лисовский Зборовскому, – взял лукошко? Ты такой храбрый, что же не взял его?»[757]

Двенадцатого августа они оставили Троицу, и только часть войска берегла еще обоз и продолжала осаду, но так слабо, что осажденные могли уже иметь свободное обращение за пределами монастыря. После неудачных приступов к Троице Сапега и Лисовский решились лучше напасть на Скопина под