Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич Страница 154

Несколько слов следует сказать и о времени прибытия «анепсия» Петра в Константинополь. Самостоятельное правление Василия II началось после смерти в январе 976 г. императора Иоанна I Цимисхия (Сюзюмов — Иванов, 1988, с. 224, примеч. 90), поэтому во всяком случае неправ В. Г. Васильевский, считая четвертым годом правления Василия II 980 г. (Васильевский, 1881, с. 319). Более аккуратен Г. Г. Литаврин (1971, с. 586, примеч. 1152), говорящий о периоде с января 979 по январь 980 г. Но и здесь требуются уточнения. Счет царских годов в Византии представляет собой предмет ученого спора,[35] но есть данные, свидетельствующие, что в X–XI вв. в текстах, исходивших из официальных канцелярий, за первый год правления обычно принимался промежуток от вступления на престол до начала ближайшего индикта, т. е. до 1 сентября (примеры см. в примеч. 15); фактически он, разумеется, почти никогда не составлял полного года. В таком случае первым годом правления Василия II был отрезок времени от января до 31 августа 976 г., а четвертым — 978/9 сентябрьский год. Как видим, и в этом отношении сведения об «апепсии» Петре из сочинения Кекавмена хорошо увязываются с древнерусскими данными о Ярополке Святославиче. В самом деле, в качестве ориентировочного времени прибытия предполагаемого нами немецкого посольства с невестой для Ярополка выше были обозначены зима 977—978 гг. или лето 978 г. Если полагать, что посольство еще застало Ярополка в живых, то первая из этих двух возможностей предпочтительнее. Оказавшись в июне 978 г. во власти захватившего Киев Владимира, послы не сразу покинули Русь, а провели переговоры с новым киевским князем на тему, на которую должны были говорить с Ярополком: о совместных действиях против Польши в следующем году. В этом убеждает сам факт участия Владимировых дружин в войне против польского князя Ме́шка I в 979 г. (см. подробно главу VIII). Предпочтя вернуться на родину через Константинополь под охраной отправившегося туда варяжского отряда Владимира, немцы покинули Киев месяца через полтора-два после вокняжения Владимира (напомним, что варяги ждали от князя обещанного «окупа» за взятие Киева «за месяц» [ПСРЛ, 1, стб. 78-79; 2, стб. 66]; после того как выяснилось, что Владимир «сольстил» варягам, некоторое время должны были занять, естественно, и приготовления к далекому путешествию), т. е. в августе 978 г., а следовательно, прибыть в Царьград должны были уже в новом 978/9 сентябрьском году, как раз на четвертый год Василия II. Оттуда юная вдова Ярополка отправилась морем далее, а Петр, соблазнившись выгодами византийской службы (быть может, под влиянием красочных рассказов своих варяжских спутников), остался в Константинополе.

Итак, наша гипотеза о том, что «анепсий» «императора Франгии» Петр, упоминаемый у Кекавмена, был членом посольства германского императора Оттона II на Русь и прибыл в Константинополь из Киева, покоится на трех главных аргументах. Во-первых, в немецком посольстве должны были участвовать родственники невесты Ярополка, а значит — родственники Оттона. Во-вторых, в крещении Ярополк был наречен, вероятно, Петром, а это позволяет предполагать посаженного отца с таким именем. Наконец, в-третьих, время отбытия немцев из Киева согласуется со временем прибытия Петра в столицу Византийской империи.

К сожалению, несмотря на усилия генеалогов, все еще остаются неясными как происхождение графа Куно «из Энингена», он же — швабский герцог Конрад (традиционная точка зрения о принадлежности Куно-Конрада к роду Конрадинов достаточно убедительно оспорена А. Вольфом: Wolf А., 1991, s. 80-81), так и в еще большей степени сама личность его супруги, «дочери императора Оттона Великого»; высказанная Э. Главичкой взамен аргументированно отвергнутой им гипотезы А. Вольфа догадка, будто женой Куно была некая Юдита, будто бы внучка Вендильгарты, будто бы дочери Танкмара или Людольфа, братьев германского короля Генриха I (919—936), отца Оттона Великого (Hlawitschka, 1987, s. 69-74), никак не может быть признана выходом из положения (см. ее разбор: Wolf А., 1991, s. 54-62). Это делает пока практически невозможной в должной мере обоснованную идентификацию «анепсия» Петра. Исходя из самого имени, несвойственного немецкой знати, можно лишь догадываться, что поиск, очевидно, надо вести среди североитальянских родичей Оттонов — например, среди Отбертинов, родоначальников графов д’Эсте. (Может быть, еще и поэтому немецкое посольство предпочло обратный путь морем, имея в виду наезженный маршрут между Константинополем и Венецией?) Это семейство было весьма близко к Саксонской династии, его представители с 962 г. постоянно занимали должность североитальянских пфальцграфов в Павии, имя «Петр» было одним из родовых имен семейства, а то, что некоторые его члены носили династическое имя «Оттон», позволяет думать о каком-то родстве с императорской фамилией. Так, пфальцграф Павии Оттон (1001—1025) был племянником Петра, епископа Комо (980— 1005), эрцканцлера итальянской канцелярии императора Оттона III (DD Ott. III, №398); к семейству Отбертинов принадлежал и другой Петр, епископ Павии (972—983), близкий советник императора Оттона II, с 971/2 г. — канцлер, а с 980 г. — эрцканцлер итальянской императорской канцелярии, в 983 г. по настоянию Оттона II избранный папой под именем Иоанна XIV (983—984) (Hoff, 1943, s. 178).

Возвращаясь теперь к исходному пункту наших рассуждений о крещении Ярополка, читатель вправе спросить, что же заставило Ярослава Владимировича в 1044 г. крестить останки Ярополка, если тот уже был крещен? Вполне определенный ответ на этот вопрос дать затруднительно. Возможно, к тому времени воспоминания о христианстве Ярополка были уже смутны в деталях, а предполагаемая нами запись в церковном помяннике не содержала ничего, кроме имени и даты смерти? Между тем перезахоронение в христианском храме требовало полной уверенности в том, что погребаемый был крещен (ср. рекомендацию новгородского епископа середины XII в. Нифонта крестить на всякий случай сомневающегося в своем крещении: ПДРКП, стб. 62, Ильино, гл. 28). Допустимо и другое объяснение — что крещению были подвергнуты, собственно, только останки Олега Святославича, но для присутствовавших наблюдателей эта деталь была неясна; она могла быть также утрачена в позднейших припоминаниях. Так или иначе, необходимо признать, что мы имеем дело с волевой акцией киевского князя, преследовавшей важные для него идеологические цели, которые, видимо, и оправдывали ее в его глазах, несмотря на прямое нарушение церковных канонов, в данном случае — одного из правил Карфагенского собора 397 г. (Соколов, 1913, с. 44-45; Schnackenburg, 1965, Sp. 279; как указал Я. Н. Щапов [1971, с. 72-73], это правило входило как в греческий «Номоканон XIV титулов», так и в его славянский перевод, которым пользовались на Руси: Бенешевич, 1, с. 397). Игнорируя