Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич Страница 149

к Киеву могло поддерживаться и благодаря магдебургскому архиепископу Адальберту, с которым император постоянно встречался, особенно накануне и после походов в Чехию в 975 и 976 гг., так что влияние бывшего миссийного епископа Руси на восточную политику Германии в это время едва ли подлежит сомнению (Claude, 1972, s. 120-123). Независимо от того, стояли или нет немецкие миссионеры, отправленные к Ярополку, в каком-либо отношении к Магдебургу, настала, наконец, пора вспомнить о сделанном нами выше (вне всякой связи с развиваемой здесь гипотезой) наблюдении, что в источниках первой трети XI в., отразивших начальный этап формирования преданий о миссионерской деятельности Бруно Кверфуртского, присутствуют элементы, которые приходится квалифицировать как вплетенные в эти предания припоминания о немецких миссионерах в Венгрии и на Руси в эпоху Оттона II, т. е. в 970-е гг.

Житийное повествование донесло в целом верную картину событий, разыгравшихся на Руси в 976 г., если следовать реконструированной нами выше хронологии. О политической подоплеке конфликта между Ярополком, с одной стороны, и Олегом и Владимиром — с другой, по законам жанра, естественно, умалчивается, и дело сводится к нежеланию младших братьев киевского князя принять крещение от немецких миссионеров. В результате от руки «короля» Ярополка гибнет Олег, «брат короля, живший совместно с ним», по выражению Петра Дамиани. Не исключаем также, что посланцы Оттона II действительно побывали и у «другого брата, который жил уже отдельно от короля», т. е. у Владимира в Новгороде, и даже — что кто-то из них при этом погиб: все это вполне оправдывалось бы логикой ситуации. Но панегирический конец ad maiorem Dei gloriam с крещением Владимира и примирением братьев является, конечно, домыслом. Характерно, что в краткой версии Виберта он отсутствует. Вероятно, немецкое посольство вернулось на родину до кровавой развязки, произошедшей только летом 978 г. Отзвуки же крещения Владимира были соединены с воспоминаниями о миссии ко двору Ярополка позднее — недаром у Адемара они выглядят как глосса, не включенная в сюжетное повествование о Бруно-Бонифации (прибытие греческого епископа).

В этой связи уместно заметить (хотя то и уводит нас несколько в сторону от главной темы), что агиографически стилизованный рассказ Петра Дамиани содержит одну деталь, которая встречается и в древнерусских житийных текстах о св. Владимире — это мотив слепоты, нападающей на князя непосредственно перед крещением и исчезающей сразу после него. Согласно «Повести временных лет», «разболеся Володимер очима и не видяше ничтоже» (ПСРЛ, 1, стб. 111; 2, стб. 96); аналогичную фразу находим и в агиографических текстах, посвященных св. Владимиру. В главе IX мы постараемся продемонстрировать, что мотив слепоты был одной из характерных черт древнейшей русской житийной традиции о св. Владимире. Если так, и в варианте легенды о деятельности Бруно-Бонифация на Руси, который изложен у Петра Дамиани, воспоминания о немецких миссионерах времен Ярополка действительно соединены с элементами первоначального житийного предания о Владимире, то ясно, что в тот достаточно ранний момент сложения этой легенды, когда такое соединение произошло, тождество «другого брата, который жил уже отдельно от короля» Руси, с Владимиром Святославичем отчетливо осознавалось. Это дает основание вернуться к более архаичному, чем у Петра Дамиани, варианту легенды у Виберта, который еще ничего не знает об обращении убийцы святого проповедника, точнее — к упоминаемому в нем имени прусского «короля» Nethimer.

Прежде всего, сразу видно, что оно не прусское, а славянское: у пруссов личные имена на -měr не засвидетельствованы (см.: Trautmann, 1925, а также вышедшие к настоящему времени тома словаря: Топоров, 1-5), тогда как у славян антропонимическая модель со вторым компонентом -měrъ/-mirъ относится к числу наиболее употребительных среди знати; так, например, в вышедших к настоящему времени выпусках «Этимологического словаря славянских языков» (ЭССЯ, 1-26) учтено не менее двух десятков личных имен со вторым компонентом -měrъ/-mirъ. В то же время этимологизация первой части сложного антропонима Nethimer на славянской почве затруднительна. Теоретически можно было бы предполагать здесь образование от слав. *netijь, др.-русск. нетии «племянник» по аналогии со славянскими именами на brat(r)- и děd-.[33] Однако фактически ни в древнерусском, ни в древнепольском и древнечешском ономастиконах, особенно богатых разнообразными именами на -měrъ/-mirъ, такой антропоним не зафиксирован (Svoboda, 1964; Taszycki, 1-7). Ввиду этих трудностей, а также учитывая, что сохранившаяся рукопись сочинения Виберта, как было показано, не является оригиналом, хотим предложить естественную, на наш взгляд, конъектуру: не стоял ли за Nethimer нашего списка Vlethimer Вибертова оригинала? Палеографически подобная путаница вполне вероятна — переписчик прочел Vl- протографа как «зеркальное» N-. Сама форма Vlethimer древнерусского имени Володимѣръ была бы в таком случае близка к восточнолехитской *Vlodiměr, что отнюдь не удивительно, если учесть вероятное польское посредство; ср. Wlodemirus у Титмара, также употреблявшего полонизированные формы (Stieber, 1967, s. 109; Назаренко, 1993б, с. 150, коммент. 21; см. также главу X).

Возвращаясь к событиям 975/6—978 гг., нам осталось ответить на вопрос, был все-таки или не был крещен Ярополк и успел или не успел он жениться на немецкой принцессе? Положиться на Петра Дамиани, сообщающего о крещении «короля Руси», мешает загадочное известие «Повести временных лет» под 1044 г.: «Выгребоша дъва князя, Ярополка и Ольга, сына Святославля, и крьстиша кости ею и положиша я в цьркви святыя Богородица» (ПСРЛ, 1, стб. 155; 2, стб. 143). Нас не занимает в данном случае сомнительность этого скандального происшествия с точки зрения канонической, хотя ясно, что коль скоро Ярослав, несмотря на таковую сомнительность, все же предпринял подобный шаг, то он должен был иметь на то какие-то веские, по его мнению, причины. Согласно интересным наблюдениям А. Поппэ, акция 1044 г. занимала определенное место в идеологической программе Ярослава Мудрого наряду с начатками церковного прославления свв. Бориса и Глеба, так что и наречение сыновей Изяслава и Святослава Ярославичей именно Ярополком и Олегом было не случайным, отражая место братьев крестителя Руси в рамках того феномена, который польский историк называет «родопочитанием» (Poppe, 1981b, р. 43; Поппэ, 1995, с. 60-61; заметим, однако, что Ярополк вряд ли был старшим сыном Изяслава Ярославича, как считает польский историк, см.: Кучкин, 1995, с. 108). Правда, А. Поппэ не усматривает в перезахоронении останков Ярополка и Олега какой-либо церковно-религиозной подоплеки, но навязчивая аналогия налицо: оба князя пали жертвами междоусобной внутридинастической борьбы, и в этом отношении их судьба сходна с судьбой святых страстотерпцев Бориса и Глеба. Но есть и принципиальная разница: Борис и Глеб погибли, не желая «взняти рукы на брата своего старейшаго» (ПСРЛ, 1, стб. 132; 2, стб. 118), а Ярополк сам явился зачинателем