Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов Страница 117

Прежде всего план Данилова был не наступательный, а оборони­тельный. Исходил он из того, что фронтальное столкновение с тевтон­скими державами обрекало Россию на неминуемое поражение. Просто потому, что западная её граница, считал Данилов, незащити­ма. Фланговые удары с территории Австро-Венгрии и Восточной Пруссии по польскому выступу в границе привели бы к тому, что глав­ные силы русской армии в Польше оказались бы отрезаны от комму­никаций и окружены. Выражаясь современным языком, в «котле». Разумно поэтому, полагал Данилов, уступить в начале войны неприя­телю десять западных провинций с тем, чтобы выиграть время, спо­койно провести мобилизацию и сконцентрировать силы для нанесе­ния сокрушительного контрудара в направлении по нашему выбору.

И все было бы с этим планом (скопированным со стратегии Кутузова), хорошо, когда бы не два спорных пункта. Во-первых, он рушил надежды французов на то, что в момент начала войны Россия немедленно атакует Восточную Пруссию, вынуждая немцев отвлечь силы с западного фронта на защиту Берлина («тотчас бросится на немцев», что, как мы помним, обещал им Александр III).

Именно в немедленности этой атаки на Восточную Пруссию и состояла для Франции ценность русского альянса, а вовсе не в том что несколько месяцев спустя будет нанесен сокрушительный контрудар по вторгшимся в Россию австрийцам. Во-вторых, план Данилова предусматривал ликвидацию всех десяти оборонительных крепостей на западной границе, что, по мнению его патрона Сухомлинова, к этому времени уже военного министра, должно было вызвать в Петербурге бурю «патриотических» страстей.

Заметьте, что ожидал он этой бури не из опасения подвести союзников, но лишь из-за разрушения крепостей. И он, конечно, не ошибся. Только еще большую бурю вызвал план Данилова во Франции. Французская националистическая пресса открыто обвиня­ла Россию в предательстве. В особенности после того, как специ­альный посланник Генерального штаба Франции подполковник Жамин сообщил в Париж, что пересмотр русской стратегии и впрямь на полном ходу и новая стратегия действительно «строится по моде­ли Петра Великого и Александра I», т. е. заманивания неприятеля вглубь страны.

Странным образом, однако, на этот раз негодование французов не произвело никакого впечатления ни на Сухомлинова, ни на «пат­риотическую» публику в Петербурге. Никто не испугался гнева союзников. И Столыпин, к тому времени уже впавший у царя в неми­лость, был бессилен. По этой причине символом стратегической переориентации России стал вовсе не вопрос, подводить или не под­водить союзников, но судьба западных крепостей. И тут Сухомлинов предъявил возмутителям спокойствия в Думе козырного туза — доклад генерала Витнера, самого выдающегося тогда в России воен­ного инженера, имевшего репутацию нового Тотлебена.

Витнер был не только на стороне плана Данилова, он шел значи­тельно дальше. Его рекомендации сводились к следующему:

1. Содержать десять крепостей на западной границе бессмыслен­но, не говоря уже о том, что их фортификации безнадежно устарели. Разумно их ликвидировать и сэкономленные деньги употребить на строительство железных дорог.

2. Прекратить дорогостоящую программу строительства новых дредноутов, употребив эти деньги на покупку подводных лодок, тор­педных катеров и аэропланов.

3. Заранее примириться с потерей Польши и организовать обо­рону к востоку от Вислы.

4. И главное, вовлекать страну в европейскую войну лишь ради того, чтобы помочь кому-то еще, — верх безрассудства (сколько я знаю, Витнер был первым, кто употребил относительно позиции России в случае европейского конфликта выражение «спокойный нейтралитет»).

Возможно, Витнер ошибался, утверждая, что вето России было бы достаточно, чтобы удержать Германию от нападения на Францию. Он опирался на прецедент: в 1875 году российское вето действитель­но, как мы помним, удержало Бисмарка от нападения на Францию. Как бы то ни было, однако, Данилов принял поправки Витнера, Сухомлинов счел, что авторитное свидетельство её величества Науки способно наткнуть рот «патриотической» общественности, и издал знаменитый План-19. Царь его подписал. Даже очень благосклонный к детищу Александра III, франко-русскому альянсу, Фуллер должен был заметить по этому поводу, что «не будет преувеличением описать эту новую оборонительную стратегию как попытку радикальной ревизии традиционной внешней политики России, поскольку она совершенно очевидно подрывала союз с Парижем». Хороша, право, «традиционная внешняя политика», которой не исполнилось еще и двадцати лет. И совершенно уже нелепы в этом контексте спекуляции советской историографии, апеллировавшей, как мы виде­ли, к предпочтениям неких «помещичьих кругов». Речь-то у нас все-таки о Генеральном штабе российской армии...

Торжествовать, однако, Данилову и Витнеру (и России) было рано. Они упустили из виду главное действующее лицо — Сербию. Точнее, мощную панславистскую идею, безраздельно царствовав­шую все эти годы над «патриотической общественностью» России. Идея требовала защиты «родной по крови и по вере» Сербии (но почему-то не Болгарии, столь же, казалось бы, родной и по крови и по вере) любой ценой. Пусть хоть ценой возвращения к первона­чальной наступательной стратегии Александра III, обрекавшей, как и предвидели стратеги Генерального штаба, страну на эпохальное поражение (и на все, что за ним последовало).

Так кончилась военная контроверза 1910-1911 годов. Дальше произошло то, что и предсказывал Данилов и видел во второй книге читатель. План-19 тихо умер. Отменили ли его официально и, если отменили, то когда, не знаю, не нашел упоминания об этом в источ­никах. Может быть, читатель окажется счастливее. Не это, впрочем, важно, ибо так или иначе с политической сцены план этот исчез, словно никогда его и не было.

До сих пор, говоря о предвоенной вакханалии «неославизма» и об угрозе, которую представляла она для будущего России, имел я в виду в первую очередь опасность выродившейся славянофильской идеи, не раз уже, как мы видели, предпочитавшей интересы Сербии интере­сам своей страны. Нет слов, наряду с нею бесспорно сыграли свою роль и другие факторы. И то, что шок японской войны оказался палкой о двух концах (если Куропаткин или Палицын так никогда от него не избавились, то у националистической публики вызвал этот шок, напро­тив, очередной неодолимый порыв «подняться с колен»), И подчеркну­тая, как мы видели, всеми серьезными исследователями предвоенной патриотической истерии «наивная», как признался впоследствии Керенский, национал-либеральная вера в империалистический энту­зиазм «простого народа» (опять-таки заимствованная у Каткова и сла­вянофилов). И растерянность Верховного Главнокомандующего, ровно ничего не смыслившего в мировой политике. И бешеная анти­германская пропаганда, развернутая третьим славянофильским поко­лением, о которой мы так подробно говорили. И, конечно же, сверх­державное хамство Германии. Все это мы теперь уже знаем.

И все-таки обращение к опыту планировщиков тогдашнего Генштаба и вообще военных профессионалов помогло нам высветить две не тривиальные вещи.