Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов Страница 115

Выйди Хатчинсон на минуту за пределы своего октябристского «гетто», как сделал, например, Хоскинг (или ирландский историк Реймонд Пирсон в прекрасной книге «Российские умеренные и кри­зис царизма»), он тотчас убедился бы, что все либеральные думские партии, зажатые, по словам Пирсона, «между красной революцией снизу и черной революцией сверху», следовали точно такой же стратегии. Свидетельств тому у нас сколько угодно.

Ну вот вам Василий Маклаков, один из самых красноречивых — и откровенных — лидеров думских кадетов. «Народность, — писал он в 1908 году, — всегда была в России фундаментом режима». Перехватив эту национальную идею, либералы вырвут из рук прави­тельства «его флаг, его единственный психологический ресурс». Во имя этого, полагал Маклаков, мы, национал-либералы, должны сде­лать что? Дать народу землю, о которой он страстно мечтает? Нет, должны мы, оказывается, всемерно поощрять сербов, обещая им безусловную поддержку России в достижении их мечты о Великой Сербии, час которой раньше или позже пробьет, пусть и «ценой боль­шой крови и слез».

Я не могу передать читателю всю неизмеримую глубину различия между этой циничной «народностью» кадетского златоуста и действи­тельным, т. е. в моем понимании, декабристским патриотизмом иначе, нежели словами Владимира Соловьева. «Согласно действи­тельно русскому патриотизму, — писал он, — у целого народа не толь­ко есть совесть, но иногда эта совесть в делах национальной полити­ки оказывается более чувствительною и требовательною, нежели личная совесть в житейских делах». Нетрудно поэтому представить себе, что сказал бы Соловьев о славянофильском маневре, предло­женном Маклаковым, доживи он до преддверия последней войны. А, впрочем, сказал же он по поводу чего-то подобного: «честь России чего-нибудь да стоит, и эта честь решительно не позволяет делать из мошеннической аферы предмет государственной политики». И добавил: «Бессмысленный и лживый патриотизм, выражающийся в делах злобы и насилия, — вот единственный практический резуль­тат, к которому привели пока славянофильские мечтания».

Усугубляется все еще тем, что ни октябристы, ни Маклаков вовсе не были тогда исключениями в лагере «национально-ориентирован­ной» интеллигенции. Разве сам Милюков, главный страж чистоты риз кадетского либерализма, не сказал высокомерно по поводу лишения парламентской неприкосновенности думских коллег, социал-демо­кратов, протестовавших против войны: «весь народ снизу доверху стоит за войну, пораженцы никаким влиянием не пользуются, они могут быть наказаны без всяких осложнений»?

Поразительные, конечно, для опытного политика цинизм и бли­зорукость, но не это ведь здесь нас волнует. Просто вышли мы с этим наблюдением уже на версию Хоскинга, согласно которой, как пом­нит читатель, именно борьба с царской бюрократией за доверие «народа» и обусловила накануне войны агрессивность национал-либералов. Базаров, правда, пытается объяснить «эволюцию запад­ничества к славянофильству» влиянием эпохи империализма. Кожинов добавляет, что «народ» — стихийный поборник самодержа­вия и никакими политическими маневрами не удастся навязать ему «власть западноевропейского типа». В том, однако, что «народ» империалист и «величие державы» безусловно важнее для него раз­дела помещичьих земель, убежден он был ничуть не меньше любого «масона».

Короче, несмотря на все различия рассмотренных здесь версий, едины все они в одном. Накануне «последней» войны российская интеллигенция — от крайне правых до национал-либералов — была по какой-то причине неколебимо уверена, что народ — «патриот» (т. е. в их представлении готов пожертвовать всем ради «величия дер­жавы).

Нечего и говорить, что с самого начала была эта карта безнадежно проигрышной. Ибо, как очень скоро выяснилось, хотел на самом деле народ земли и мира, а вовсе не «большой крови и слез» во имя Великой Сербии, как думал Маклаков. И, вопреки Гучкову, земля и мир были для него несопоставимо важнее «роли России как Великой Державы». И не забудьте еще и о тех « мартирологах страшных зло­действ» и стой бродившей в душе «кровавой и беспощадной мести», о которых предупреждал в свое время Герцен.

Я допускаю, что сточки зрения черносотенной охотнорядской шпаны, люмпенской пены, бродившей на поверхности городского общества, на которую опирался в свое время Шарапов и которую воспевал уже в наши дни Кожинов, тогдашние национал-либералы и были правы. Но 80-миллионное крестьянство, т. е. собственно народ, к которому пытались они перебросить мост, был к их славянофиль­ским фантазиям вполне безразличен, что во время войны очень убе­дительно доказал.

В результате этой роковой ошибки, как говорит Пирсон, «к фев­ралю 1917-го умеренные в России оказались столь же изолированы, как любая эмигрантская колония в Париже или в Женеве... не более, чем воплощение в политической форме традиционного феномена лишних людей». Не это важно для нас, однако. Важно понять, отку­да взялась эта странная, погубившая Россию вера в патриотический империализм «народа», охватившая, подобно лесному пожару, в начале XX века национально-ориентированную интеллигенцию стра­ны, включая отнюдь не только циничных политиков, но, как мы виде­ли, и поэтов, и философов, и генералов.

Признавался же впоследствии генерал Брусилов в «Записках солдата», изданных в 1930 году в Лондоне, что был убежден: только патриотический пыл народа заставил царя согласиться на войну. «Если б он этого не сделал, народное негодование обернулось бы против него с такой яростью, что сбросило бы его с трона и револю­ция, поддержанная всей интеллигенцией, состоялась бы в 1914-м вместо 1917-го».

Так откуда это националистическое наваждение? Откуда слепая вера, что если Россия не обнажит меч в защиту сербов, народ рас­терзает свое правительство?

Кто кого?

Да оттуда же, откуда взялась патриотическая истерия 1863-го, сокрушившая «Колокол» Герцена. И тогдашняя слепая вера, что если мы не раздавим Польшу, Польша раздавит нас? Что, как писал тогда редактор Московских ведомостей Михаил Катков, игравший в те годы роль Струве, «независимая Польша не может ужиться рядом с независимой Россией». Не может, потому что «между ними вопрос не о том, кому первенствовать, [но] кому из них существовать». И тогда ведь последним и решающим аргументом был все тот же миф о «народе», который спит и видит победу русско­го оружия над окаянными супостатами. «Они собраний не имеют, — торжествующе писал Катков в передовой Московских новостей 28 марта 1863 года, — они речей не говорят и адресов никаких не посы­лают. Они люди простые и темные... Но они русские люди и они заслышали голос отечества... Тысячи их собирались в храмах молить­ся за упокой русских солдат, убитых в боях против польских мятежни­ков, молиться о ниспослании успехов русскому оружию».

Вся и разница-то, что в XX веке «народу», по представлению национально-ориентированной интеллигенции, положено было молиться о торжестве русского оружия не над польскими «мятежни­ками», а над тевтонскими «смутьянами». Да и вопрос стоял теперь не о том, уживется ли независимая Польша с независимой