Россия и Европа 1462-1921. Книга II. Загадка николаевской России 1825-1855 - Александр Львович Янов Страница 113

получилась у Данилевского и с евреями. Следуя своему «закону», он, естественно, настаивает, что «евреи не передали своей культуры ни одному из окружавших или одновременно живших с ними народов». Но ведь любой студент поставил бы его в тупик простейшим вопросом: как быть с Библией? Ни у Данилевского, ни у его наследников ответа на этот вопрос (так же, впрочем, как и на вопросы о мусульманстве или буддизме) нету. Ответил на него опять же Соловьев. «Религиозное свое начало евреи несомненно передали, с одной стороны, через христианство, грекам и римлянам, романо-германцам и славянам, а с другой, через посредство мусульманства, арабам, персам и тюркским племенам. Или и Библию нужно считать лишь почвенным удобрением?»

И вообще, как случилось, что отсталый «одноосновной» народ сумел выработать универсальное вероисповедание, тогда как передовое «четырехосновное» славянское племя лишь заимствовало (причем, вопреки «закону» Данилевского) своё исповедание из чужого, греческого культурно-исторического типа?

Но все эти частные вопросы, на которые мы так, боюсь, никогда и не услышим ответов от наследников Данилевского, бледнеют перед самым важным пороком его теории, перед её племенной языческой гордыней. В конце концов всё, что попытался сделать Данилевский, это прикрыть наспех сооруженной теоретической схемой языческую ненависть к «не нашим». Все они без исключения — протестанты, католики, мусульмане, буддисты — все живут во лжи, одни мы монопольные обладатели абсолютной истины. И потому наша племенная миссия — крестовый поход против носителей лжи. Тем более, что увенчать её суждено кресту на Св. Софии. Могли не почувствовать этой гордыни Соловьев? Вот что писал он по этому поводу.

«Признавая протестантство отрицанием религии вообще, а католичество — „продуктом лжи, гордости и невежества" , Данилевский отождествляет христианство исключительно с греко-российским исповеданием, которое и является таким образом единственным адекватным выражением абсолютной истины. А вместе с тем это исповедание признается специально просветительным началом одного русско-славянского культурно-исторического типа и в этом качестве не допускается передача его другим типам. Но с этим падает все воззрение Данилевского. Ибо тогда вместо десяти... культурных типов человечество должно делиться только на две безусловно несоизмеримые половины-, с одной стороны, православный славянский мир, обладающий исключительным преимуществом абсолютной истины, а с другой, — все прочие племена и народы, осужденные пребывать в разных формах лжи. Перед этой безусловной противоположностью между истиною и ложью исчезают все относительные различия культурных типов, ибо, как напоминает нам сам Данилевский, „отличие истины от лжи бесконечно"».

Читатель не посетует, надеюсь, что так обширно цитируя Соловьева, я втянул его в этот длинный и на первый взгляд схоластический, а на самом деле вполне политический спор. Уж если Константин Леонтьев, независимость мысли которого легендарна, признавался, что Соловьев был единственным в его время писателем, подчинявшим себе порою его ум, то нам и подавно не грех учиться у величайшего из русских политических мыслителей. Завершу поэтому критический разбор теории Данилевского еще одним замечанием Соловьева. «Идея племенных и народных делений, — говорил он, — столь же мало, как и юлианский календарь, принадлежит русской изобретательности. Со времен вавилонского столпотворения мысль и жизнь всех народов имели в основе своей эту идею национальной исключительности. Но европейское сознание, в особенности благодаря христианству, возвысилось решительно над этим, по преимуществу языческим началом и, несмотря даже на позднейшую националистическую реакцию, никогда не отрекалось вполне от высшей идеи единого человечества. Схватиться за низший, на 2000 лет опереженный человеческим сознанием языческий принцип, суждено было лишь русскому уму».

«Вперед, с нами Бог!»

Нет надобности, по-видимому, множить примеры отступлений Данилевского от научной корректности, христианского мировосприятия и даже элементарной логики. Искусственность его схемы очевидна. И с исторической, и с философской, и с религиозной точек зрения она не выдерживает даже первого прикосновения серьезного анализа. С такими «открытиями» автор не защитил бы диссертацию ни в одном уважающем себя университете. Уж слишком многим общеизвестным факсам противоречат его «законы» И слишком прозрачно, что сконструированы они были с одной-единственной целью — теоретически оправдать императивность конфронтации с Европой.

Вытекала эта императивность, по мнению Данилевского, уже просто из того, как и сам он нечаянно однажды проговорился, что «экспансивная сила России больше, чем у европейских государств». Если и могла она, начиная с Петра, играть роль одной из великих держав Европы, то «не иначе как скорчиваясь, съеживаясь, не давая простора своим естественным стремлениям, отклоняясь от совершения своих судеб». Другими словами, Петр замкнул её в европейский «барак», как скажет один из наследников ментора. Время, считает Данилевский, эту клетку ломать. Время дать простор своим «естественным стремлениям», своей «экспансивной силе». И если означает это войну с Европой за свое славянское «дополнение», то что ж, «есть нечто гораздо худшее войны, отчего война может служить лекарством».

Лекарством, конечно, было именно это славянское «дополнение» и добиться его поэтому есть для России вопрос жизни и смерти, её «историческое предназначение». Не исполнив его, «не сделавшись представительницею славянского мира, [Россия], конечно, лишится через это исторической цели своего существования, представит миру жалкий образец исторического недоросля в громадных размерах», лишенного «внутреннего смысла и содержания». Больше того «если Россия не поймет своего назначения, её неминуемо постигнет участь всего устарелого, лишнего, ненужного... потерявшей причину своего бытия, свою жизненную сущность, свою идею, [ей] ничего не останется, как бесславно доживать свой жалкий век, перегнивать как исторический хлам, лишенный смысла и значения, или образовать безжизненную массу, так сказать, неодухотворенного тела... распуститься в этнографический материал... даже не оставив после себя живого следа».

Для того ведь и создавалась теория культурно-исторических типов, чтобы предотвратить столь страшный конец России.

Немногие из наследников Данилевского в XIX веке оказались честны перед собою и читателями, открыто признавая, в чем был смысл его теории. Как признал, например, в 1888 году К. Н. Бестужев-Рюмин, «тесно жить в бараках, душа рвется на простор. Такой простор, такая историческая ширь открывается только кровавой борьбой. Страшно произнести это слово в наш слабонервный век, но произнести его надобно и надо готовиться к его осуществлению». Во имя чего нужна кровавая эта борьба? Бестужев-Рюмин не отшатывается и от этого вопроса: «славянская федерация мыслима только под главенством России. Осуществление же её возможно лишь по решению вопроса о Царьграде».

Понятно теперь, в чем коренилась единодушная решимость российской элиты в роковом июле 1914-го ввязаться в войну за Константинополь? «Славяне, — говорил Данилевский, — как бы предчувствуя его и свое величие, назвали его Царьград. Это имя и по своему смыслу, и по тому, что оно славянское, есть будущее название этого города». Короче,