Смутное время - Николай Иванович Костомаров Страница 104

смуты англичан не посмели тронуть москвичи наравне с другими иноземцами: Шуйский их выгородил заранее. Этого мало. По их просьбам Бучинский, несмотря на свою близость к Димитрию, остался в живых. Шуйский перед англичанами-протестантами, ненавистниками католичества, старался выставить, что главная вина убитого царя была – связь с папою и иезуитами и явное желание насильно вводить папизм в Московском государстве[486]. Новый царь отправил гонца в Крым известить, что расстрига, который оскорбил крымского царя и затевал войну с Крымом, был вор, обманщик и достойно наказан по делам своим, а новый московский государь желает с крымским жить в дружбе и мире[487].

Шуйский думал, что этим всем он уничтожит в народе сочувствие и сожаление об убитом царе и расположит русский народ быть ему послушным. Он удалил из Москвы в ссылку людей, которые были искренно привержены к бывшему царю, не прилагали рук к перевороту и могли быть новому царю опасны. Богдан Бельский был сослан в Казань, Афанасий Власьев – в Уфу, князь Рубец-Мосальский – в Корелу. Других он тоже разослал по воеводствам на службу, чтоб только удалить их из Москвы и от своей особы; у иных отнимал поместья и вотчины. Так говорят летописцы[488]. Шуйский тотчас же забыл свое обещание не мстить никому за старое и начал показывать злобу к людям, которые ему «грубили».

Новоизбранный патриарх был прежний митрополит казанский Гермоген, ревнитель старины, ненавистник иноземщины, которому Димитрий оказал нерасположение за то, что он восставал против его брака и требовал крестить Марину. Ничего не было естественнее, как избрать такого патриарха. Но он не пользовался тогда всеобщим добрым мнением. Говорили, что во время оно в своей молодости он был в донских казаках; не хвалили его поведение после того, как он, вступив в духовное звание, был попом в Казани. В архиерейском сане он показывал высокомерие, был вообще злого нрава, чрезвычайно суров и жесток, окружал себя дурными и злыми людьми и через них делал много несправедливостей. Сделавшись патриархом, он беспрестанно досаждал царю, чтоб выказать свое достоинство. И патриарх, и царь любили равно слушать сплетни и наушничества; поднялся прежний обычай доносничества[489]. Шуйский внове, однако, не смел посягать явно на казни и убийства. Он еще не укрепился и еще не был самодержавен. Верховная власть, в сущности, находилась в руках бояр.

Надобно было чем-нибудь решить с поляками. Шуйский и бояре рассуждали, что если поляки проводили расстригу и король Сигизмунд благоприятствовал ему, то теперь могут подавно воспользоваться случаем избиения своих подданных. Правда, было известно в Москве, что в Польше в то время был «рокош», восстание против королевской власти. Но дело московское легко могло стать делом оскорбления всей польской нации, – и поляки могли прекратить свои домашние недоразумения для того, чтобы обратиться на Москву дружно. Недаром послы объясняли боярам, что поляки легко восстановляют нарушенный у себя порядок, коль скоро им угрожает внешняя сила. Злоба москвичей к папизму, насильственная смерть священника в Москве во время богослужения могли вызвать в Польше религиозную ненависть против Московского государства. Поэтому правительство сочло за лучшее держать у себя сколько возможно более залогов на случай покушения поляков. Решили не выпускать не только панов, прибывших с Мариною, но даже послов, а для того сочли удобным придраться к ним, чтоб оправдать себя от обещания отпустить их домой, данного им прежде.

Послы дожидались несколько дней, что скажут на их просьбу об отпуске. Несколько дней их водили обещаниями, извинялись сначала торжеством царского венчания, а потом торжеством перенесения мощей Димитрия. Дни шли за днями. У них переменили приставов: вместо Волконского дали им Ивана Михайловича Воротынского и при нем дьяка Дорофея Брохну. Наконец послы вышли из терпения, послали боярам в думу письмо, где снова просили себе отпуска, а прочим панам, своим соотечественникам, освобождения… «Мы боимся, – писали они, – если без нас государь ваш пошлет своего посла в Польшу, то как бы он не потерпел каких-нибудь оскорблений от людей, не знающих дела, но слышавших, что их братьев побили в Москве. Отсюда возникло бы еще больше недоумения между вашим и нашим государями»[490].

В ответ на это заявление прибыл к послам от боярской думы Михайло Игнатьевич Татищев и дьяк Василий Телепнев. Татищев показал им копию с записи, данной Димитрием Мнишеку на Новгород и Псков Марине, – королевское письмо, где Сигизмунд говорит, что Димитрий сел на престол с помощью польского короля и польского народа, – письма папы, кардинала и легата, где они уговаривают его строить в Москве по своему обещанию костелы. «Есть у нас и еще много таких писем, – сказал Татищев, – царь их отправляет к королю со своими посланниками, Григорием Константиновичем Волконским и дьяком Андреем Ивановичем, а вы, послы, останетесь в России с поляками и подождете, пока возвратятся наши посланники с ответом короля».

– Вы себя только более стыдите, чем нам вредите, – сказал Олесницкий. – Воевода решился отдать дочь за него, когда его уверили, что он царевич Димитрий. Что ж тут удивительного, что отец хотел устроить дочь свою как можно лучше? От вас зависело исполнить это или не исполнить. Вы сами не только соглашались отдать Марине Новгород и Псков, а еще признали ее государыней до коронации. Нечего удивляться и письмам святого отца, легата и кардинала. В прежних договорах между нашими государствами о взаимном мире всегда ставилось условие, чтобы людям русской веры служить в Польше и Литве, вступать там в родство, приобретать имения и в них строить церкви и исповедовать свою веру, а нашим людям в Московском государстве приобретать имения и строить костелы; а также и в главных городах государства иметь костелы для богослужения. Святой отец, заботясь о вечном мире между нами, чтоб неверие не распространялось, а христианская вера возносилась, хотел властью своей освятить эти условия вечного мира между нами. Он тут не себе, а всему христианству искал добра, и за это не следует гневаться, а должно вам благодарными ему быть. А что касается королевского письма, то вы сами, через Афанасия Власьева и других посланников, приписывали королю возведение Димитрия и благодарили его; королю не приходилось вести споров об этом, а только оставалось согласиться с вами. Стыдно, Михайло, говорить против самого себя! Все это дело велось вами, думными боярами, в Москве; вами началось, вами и нарушилось! Если же вы нас, послов, задержите без всякой причины, если мы поневоле тут останемся, то, значит, мы в плену у вас. Это не делается не только в христианских