Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация - Гильермо Бонфиль Баталья Страница 52

преобладает в значительном числе индейских общин. Традиционные власти были вытеснены, теперь гражданская власть осуществляется через институты и процедуры, чуждые собственной культуре. Лишь в отдельных церемониальных действиях сохраняется авторитет людей, завоевавших уважение и взявших на себя ответственность путем принятия традиционных должностей служения общине. В качестве первой инстанции применяется обычное право, но для наказания за совершение широкого спектра действий требуется официальное правосудие, навязанное извне. В экономической деятельности сохраняется ориентация на самодостаточность и отношения взаимопомощи, однако многие вынуждены сдавать свою рабочую силу в аренду, как внутри, так и за пределами общины. Усиливается давление со стороны рыночной экономики: некоторые промышленные товары вытесняют местные изделия (пластиковые кружки вместо глиняных; фабричные ткани и одежда вместо собственного текстиля, цемент и сборные конструкции вместо саманного кирпича, дерева и черепицы, бутилированные напитки и фастфуд вместо пищи, приготовленной своими руками, и т. д.). Таким образом создается необходимость в потреблении, которая не соответствует запросам собственной культуры и порождает новые механизмы эксплуатации и зависимости.

Внутри самих общин усиливается экономическое неравенство, и эта дифференциация ослабляет механизмы взаимопомощи и солидарности. Агенты воображаемой Мексики занимают постоянные позиции в местном обществе: учителя, медсестры, священники, скупщики и ростовщики, государственные служащие, представители компаний. Некоторые из них по происхождению принадлежат к глубинной Мексике, но по разным причинам и разными путями были втянуты в систему интересов и требований воображаемой Мексики и действуют от ее имени в собственных общинах. Они стараются подражать городскому образу жизни во внешнем виде, вкусах, манерах поведения. Они стремятся не жить в той Мексике, в которой действительно живут, они презирают ее, однако извлекают из нее всё возможное, чтобы быть местными уважаемыми людьми, «людьми разума».

Материальное присутствие навязанной культуры в общинах глубинной Мексики имеет двойственный, на первый взгляд, характер. С одной стороны, оно создает, пусть и слабое, впечатление, что долгожданный прогресс, столь желанное развитие наконец-то доходит до этих забытых уголков: теперь можно с комфортом добраться во многие ранее труднодоступные места. Почти всегда найдется школа и даже небольшой фельдшерский пункт. Часто есть электричество, а в лавках продаются сигареты, пиво, газировка в бутылках и фастфуд. С другой стороны, эти знаки прогресса из-за своей хрупкости и ущербности лишь усиливают образ материальной нищеты подавляющего большинства индейских общин. В конечном итоге навязанная культура здесь оборачивается нищетой. Какие бы критерии ни использовались для оценки материальных условий жизни, индейские народы остаются на самой нижней ступеньке, на дне экономической пирамиды страны. Эксплуатация ресурсов и труда индейцев продолжает быть основным двигателем навязывания культуры, которое осуществляет воображаемая Мексика по отношению к глубинной Мексике. Тиски угнетения сжимаются с двух сторон: они не только эксплуатируют и доводят общины до крайней нищеты, но и одновременно отрицают и ограничивают их возможности к собственному развитию в терминах мезоамериканского цивилизационного проекта.

На идеологическом уровне собственная культура ежедневно сталкивается с иным способом понимания и переживания мира. Община оказывается расколотой в результате деятельности протестантских миссионеров, «прогрессивных» учителей, политических фракций, борющихся за чуждые интересы. Некоторые идеи получают большее распространение среди молодежи и вызывают конфликты между поколениями. Иногда сами родители поощряют отказ от родной культуры: чтобы дети не говорили «на диалекте», чтобы дочери не носили традиционную одежду, чтобы они не казались индейцами. Необходимо устранить знаки стигмы.

Потому что стигма – один из ключевых рычагов навязывания культуры. По мере того как социальный опыт многих слоев индейского населения становится всё более разнообразным, по мере того как они вынуждены всё теснее взаимодействовать с господствующим обществом – через труд, миграцию, торговлю, школу, СМИ и разные формы присутствия навязанной культуры в самих общинах, – стигма выполняет свою подавляющую функцию на всё большем количестве уровней повседневной жизни. Убежденность воображаемой Мексики в «низменности» всего индейского проявляется во всех ее действиях, во всех проектах, которые составляют культурное давление. Преследование, постоянное требование, чтобы индеец отказался от самого себя, – вот глубинная причина присутствия навязанной культуры.

Приведем личное свидетельство. Так описывает происходившее в своей общине Йохови, округ Вилья Альта, штат Оахака, Хавьер Кастельянос:

Старики говорят, что раньше всё было одинаково, ничего не менялось. А сейчас всё по-другому. У нас был киоск, где играли музыканты. У нас были хорошие музыканты. Были общественные бани и места для стирки, были скамейки, где молодежь собиралась поговорить. Но мы сами всё это убрали. Один учитель убедил нас, что лучше поставить памятник флагу, и мы снесли киоск, чтобы воздвигнуть его. Бани мы разрушили, чтобы построить школу. Место для стирки отдали под строительство домов для учителей. В какой-то момент казалось, будто мы сами хотим уничтожить свою деревню. Потом всё это как будто прошло незаметно, но лет через шесть-семь люди начали уезжать. Одни говорили, что от бедности, другие – чтобы посмотреть мир. Мы знали и худшую бедность, но никто не покидал деревню. Говорят, в 1915 году было нашествие саранчи, она съела всё зеленое. При всём желании мы не смогли бы даже траву найти для пропитания, однако мы остались в своей деревне. Мы видели, как болеют наши животные, как умирают братья, дети, родители, которых мы не могли вылечить, – и всё равно не покидали нашу землю. И мы не можем сказать, что уезжали из любопытства: чтобы увидеть мир, нужны деньги, а у нас их не было. С нами случилось то же, что с птицей, которую мы называем йасе: когда кто-то приближается к ее гнезду, даже не повредив в нем яйца, она сама их разбивает и улетает. Мы так и не поняли, кто приблизился к нашему гнезду. По сути, это и есть наша история: мы прожили жизнь, разрушая самих себя.

В материальном мире, в формах социальных отношений, в мышлении и знании и даже в сфере эмоций индейские народы ежедневно переживают шизофрению мексиканского общества. Раздвоенные миры, противоречивые, несоединимые вместе и чуждые по отдельности во всех аспектах жизни. Когда средства традиционной медицины не облегчают болезнь, обращаются в клинику. Когда и там не удается восстановить здоровье, возвращаются к целителю. Если участок мильпы не дал необходимого урожая, то остается сезонная миграция, в любом направлении, в поисках новых горизонтов. Флейта и маленький барабан, сопровождающие древний танец, едва слышны сквозь рок, доносящийся из громкоговорителей, в по-прежнему торжественной круговерти деревенского праздника. Сначала проводится обряд очищения в темаскале [153], а затем следует рукопожатие после мессы. Рассказы об алушах (духах природы) узнаются одновременно с историями про Дональда Дака. Иллюзия города, его персонажи и мифические действия сталкиваются с реальностью дискриминации и безработицы, с хрупкой, но надежной опорой в лице большой семьи, крестных родителей и ритуальных кумовьев, родного языка