Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация - Гильермо Бонфиль Баталья Страница 23

турниры по миштекской игре в мяч [45], образуются музыкальные группы, исполняются народные танцы, отмечаются праздники с блюдами, приготовленными по традиционным рецептам, зачастую с продуктами, привезенными с родины или с их заменой местными аналогами. На другом уровне действуют организации мигрировавших «земляков», стремящиеся помогать своим родным деревням. Они собирают деньги на общественные проекты, посылают книги для библиотек, ведут переговоры с центральной властью, принимают и сопровождают новых мигрантов. Связь с общиной не рвется, напротив, она возобновляется при каждой возможности, потому что движение людей туда и обратно позволяет быть в курсе последних новостей: кто умер, кто женился или сбежал, что произошло с общинными землями, захваченными скотоводами, или чем закончился конфликт по поводу границ с соседним поселком. Кроме того, при любой возможности люди возвращаются в общину, хотя бы ради ежегодного праздника в честь святого покровителя. Исполняются социальные обязательства вроде тех, что связаны с крестным родительством, и те, что берут свое начало из принятия церемониальной должности. Таким образом, многие районы города заселены людьми, которые живут здесь временно, с вниманием и надеждами, устремленными в сторону своей родной деревни. Это индейцы, которые сохраняют свою культуру настолько, насколько позволяет городская жизнь. Нет ничего странного, что они скрывают свою идентичность перед «другими», отказываясь от языка и происхождения, ведь город по-прежнему остается центром чужой власти и дискриминации. Но эта их идентичность выживает, замаскированная, подпольная, и именно благодаря ей сохраняется принадлежность к исходной группе, с ее лояльностями, взаимными обязательствами, правами и общей культурной и уникальной практикой. Без этой сети устойчивых связей, основанных на существовании самих индейских сообществ, была бы невозможна жизнь сотен тысяч индейцев в городах Мексики. Один красноречивый факт: Мехико – это город с самым большим количеством носителей коренных языков во всем полушарии.

Город населяют индейцы, которые ежедневно приезжают на работу из близлежащих деревень или живут здесь в течение рабочей недели. В каждом районе города можно встретить «марий» – женщин с детьми, сидящих на тротуарах у многолюдных перекрестков, торгующих жвачкой, безделушками или просящих милостыню у проезжающих мимо. Тысячи других индейцев, кое-как одетые в рабочую одежду, трудятся каменщиками, подсобными и разнорабочими. Наиболее стабильным является сектор домашней прислуги, где находят работу множество индейских женщин. Между ними часто формируются цепочки взаимопомощи, помогающие перебираться из своей деревни в региональный центр, а оттуда – в столицу. Эта сеть уже охватила несколько городов США.

На особом положении находятся индейские студенты. Их пока немного, но их число стабильно растет. Те, кому удается продолжить обучение в средних и высших учебных заведениях, оказываются в городе. Вместе с профессионалами и служащими индейского происхождения они формируют социальную среду, где возникают новые формы политической организации, основанные на этнической идентичности. Городской опыт, контакт с различными идеологиями, информационная насыщенность и общение с другими индейскими мигрантами породили политические движения, вдохновленные возрождением коренных народов. Эта тема рассматривается подробнее в другом разделе, но важно подчеркнуть: присутствие индейцев в политике – это новое городское явление, зарождающееся в пространстве, которое исторически было центром колониальной, неиндейской власти.

Присутствие индейца в городе не осталось не замеченным элитами, теми, кто занимает привилегированное положение. Раньше индейцев называли плебсом. Сегодня применяется другой термин, теперь они – «накос». Это слово, несомненно, уничижительное, дискриминационное и расистское. Им обозначают деиндеанизированного городского жителя, которому приписываются вульгарные вкусы и поведение, пародирующие стремление к «космополитизму», к которому стремятся сами элиты, но искаженному, якобы из-за «отсутствия культуры». Но «нако» – это и всё индейское. Любой признак, напоминающий об истинной природе мексиканского общества и его культуре, автоматически клеймится этим словом. Так город прячется от собственной глубинной реальности.

Бронзовая раса и «приличные люди»

Один из моментов, особенно удивляющих иностранных, прежде всего латиноамериканских, гостей в Мексике, – это заметное присутствие индейского образа в официальной культуре. Несомненно, именно Мексиканская революция 1910 года возвысила образ индейца до одного из главных символов национализма. Позже мы рассмотрим другую сторону этой медали: государственную политику по отношению к живым индейцам, то есть индихенизм. Сейчас же важно подчеркнуть: идеологическое возвышение индейского сделало его видимым в публичной сфере, но под контролем государства.

Искусство, поддерживаемое революционными правительствами, особенно в 1920–1940-е годы, приобрело выраженно националистический характер. Возникла необходимость обратиться к корням. Народный характер Революции, всё еще ощущавшийся в те годы, привел к поиску идентичности через историю, доходя до доколониального прошлого, чтобы затем вернуться обратно и легитимировать культуру народа. Пусть и не всю, а лишь ту ее часть, что была эстетически привлекательной: пасторальная жизнь крестьян, народные ремесла, фольклор. В музыке, танце, литературе и изобразительном искусстве тема индейского предоставила богатейший материал для создания масштабного националистического течения под эгидой государства.

Сотни квадратных метров фресок украшают государственные здания по всей стране. Они есть в правительственных дворцах и учреждениях, на рынках и в больницах, в школах, библиотеках, фабриках и мастерских. И в них образ индейца практически обязателен: редко обходится без аллегории доколониального мира, который часто становится основой или прологом к сценам современности и будущего. Есть место и для изображений перехода от «мудрого и счастливого» прошлого к ужасам Конкисты и рабства, и для красочных обрядов современных индейцев. Люди со смуглыми лицами, высокими скулами и раскосыми глазами занимают центральное место в мексиканском мурализме [46] наряду с героями революции. Кодексы доиспанской цивилизации словно оживают в работах Диего Риверы [47], пересказывая историю по-новому, в духе Мексиканской революции. Таким образом, художники-националисты стали своеобразным воплощением нового Тлакаэлеля – государственного жреца эпохи ацтеков, занимавшего пост сиуакоатля [48] и приказавшего уничтожить старые книги, чтобы написать новые, которые расскажут «более славную» историю мешиков, народа солнца.

Другим важным инструментом индейского возвышения стали музеи, присутствующие почти во всех столицах штатов и во многих других городах. Лучший и самый известный пример – Национальный музей антропологии в парке Чапультепек, в престижном районе Мехико. Архитектура музея в мельчайших деталях отражает идеологию возвеличения доколониального прошлого и одновременно, его разрыв с настоящим. Пропорции, сдержанный стиль фасадов, простор вестибюля и внутреннего двора, изысканная торжественность отделки отсылают и к чертам мезоамериканских городов, и, неожиданно, к христианским храмам: вход с хорами и решетками (вестибюль), большой центральный неф (двор) с боковыми капеллами (экспозиционные залы), венчаемый главным алтарем, – зал мешиков с Камнем Солнца в центре[49].

Залы нижнего этажа посвящены археологии, часть из них двухуровневые. Зал ацтеков единственный не имеет мезонина и занимает больше пространства по сравнению с остальными. Верхний этаж с боковыми мезонинами – этнографический: он отведен под экспозицию о современных индейцах. Однако многие посетители туда не доходят, то ли из-за усталости, то