Развод. Чистыми ногами по новой земле - Данна Леднива Страница 7

Он кивнул. Встал. Вышел из офиса. Она осталась одна. Села за стол. Посмотрела в окно. На берёзу, которая стояла во дворе. На её листья, которые начинали желтеть. На осень, которая приходила.

И внутри поднималась паника. Та самая, которую она не могла контролировать. Та самая, которая говорила ей, что это конец. Что это то, что разрушит всё. Что это то, от чего не оправиться.

Он займёт её трон. Он станет ею. Он станет тем, кем она была. И что тогда будет с ней? Сможет ли она быть с ним? Сможет ли она быть равной? Сможет ли она быть собой?

Она не знала. Она не могла ответить. Она могла только сидеть и смотреть в окно. И ждать. И надеяться. И бояться.

Впервые за долгое время она почувствовала, что теряет контроль. Не над ним. Не над ситуацией. А над собой. Над своими страхами. Над своими чувствами. Над тем, что она думала, что победила.

И это было самое страшное. Самое болезненное. Самое разрушительное.

Потому что она поняла одну вещь. Простую. Ясную. Страшную.

Она всё ещё была той Анной. Той, которая контролировала. Той, которая боялась потерять. Той, которая не умела отпускать. Той, которая двадцать лет строила броню. Той, которую она думала, что победила.

Но броня не исчезла. Она просто спряталась. Она просто ждала момента, чтобы вернуться. Чтобы показать, что она всё ещё здесь. Что она всё ещё жива. Что она всё ещё правит.

И Анна сидела в офисе. Смотрела в окно. И понимала, что война ещё не закончилась. Что битва ещё впереди. Что ей ещё предстоит сразиться с собой. С той Анной, которую она думала, что оставила в прошлом. С той Анной, которая возвращалась. С той Анной, которая не хотела умирать.

Глава 3

Я шёл по коридору и чувствовал, что что-то не так. Это было то самое чувство, которое бывает, когда за спиной шёпот. Когда взгляды. Когда смех, который обрывается, как только ты оборачиваешься. Я знал это чувство. Я жил с ним последние месяцы. С тех пор, как перешёл в новую школу. С тех пор, как папа забрал меня к себе. С тех пор, как я стал тем самым парнем, про которого говорят.

«Смотри, это тот самый, который живёт с отцом. Который бросил мать. Который маменькин сынок, только теперь наоборот».

Я не реагировал. Я научился не реагировать. Папа научил. Он говорил: «Слова — это ветер. Важно то, что ты делаешь. Важно то, кем ты являешься, а не то, что о тебе говорят». И я старался. Старался учиться. Старался не ввязываться в драки. Старался быть незаметным.

Но сегодня было по-другому.

Я шёл после уроков к выходу. Коридор был почти пустым. Большинство уже разошлись. Я достал телефон, хотел написать папе, что скоро буду. И в этот момент меня толкнули.

Сильно. В спину. Я упал. Телефон вылетел из руки. Треснул экран. Я поднял голову и увидел их. Трое. Старшеклассники. Одиннадцатый класс. Те самые, про которых все знали, но никто не говорил. Те самые, которые делали в школе всё, что хотели.

— Слышал, Смирнов, — сказал высокий. Тот, который толкнул. — Ты что, самый умный?

Я не понял. Поднялся с пола. Подобрал телефон. Посмотрел на них.

— О чём вы?

— О том, что ты вчера разболтал директору про нас. Про то, что мы курим за школой. Про то, что мы взяли сигареты у младших. Про то, что мы сказали девчонкам из девятого «Б».

Я замер. Вспомнил. Вчера директор вызвал меня. Спросил, знаю ли я что-нибудь о сигаретах. Я сказал правду. Что знаю. Что видел. Потому что папа говорил: «Врать — это первое, что делает трус. А ты не трус».

И я сказал правду.

— Я не разбалтывал, — сказал я. — Меня спросили. Я ответил.

— Ага, — высокий шагнул ближе. — Ты ответил. Ты нас сдал. Ты, сука, расколол нашу компанию.

Я отступил. Почувствовал, как спина упирается в стену. Почувствовал, как внутри поднимается страх. Не тот страх, который был раньше. Не страх перед матерью, которая контролировала. А другой. Страх перед физической болью. Перед тем, что сейчас будет.

— Я не хотел, — сказал я. — Я просто сказал правду.

— Правда? — высокий рассмеялся. — Правда — это то, что мы сейчас с тобой сделаем. Правда — это то, что ты будешь помнить этот урок. Правда — это то, что ты больше никогда не будешь открывать рот.

И они начали бить.

Я не помню, как это произошло. Помню только удары. В лицо. В живот. В спину. Помню, как падал. Как вставал. Как снова падал. Помню вкус крови во рту. Помню, как они смеялись. Как снимали на телефон. Как говорили: «Маменькин сынок получил урок».

Потом они ушли. Оставили меня лежать на полу. В коридоре. С разбитым лицом. С разбитым телефоном. С разбитой гордостью.

Я лежал и смотрел в потолок. В тот самый потолок с лампами дневного света, которые мигали. И думал о том, что папа был прав. Что слова — это ветер. Что важно то, что ты делаешь. Что важно то, кем ты являешься.

И я знал, что я должен сделать. Я должен встать. Должен пойти к директору. Должен сказать правду. Снова. Ещё раз. Потому что я не трус. Потому что я сын своего отца. Потому что я — Кирилл.

Мама приехала через двадцать минут. Я сидел в кабинете директора. С пакетом льда на глазу. С разбитой губой. С синяком на скуле. Директор, Людмила Ивановна, сидела напротив. Смотрела на меня с жалостью. С той самой жалостью, которую я ненавидел больше всего на свете.

Дверь открылась. Вошла мама.

Я увидел её и замер. Она была в пальто. С растрёпанными волосами. С красными глазами. Она бежала. Она буквально бежала из своего офиса. Из своего бизнеса. Из своей жизни. Потому что ей позвонили из школы. Потому что ей сказали, что её сына избили.

— Кирилл! — она подбежала ко мне. Обняла. Крепко. Так крепко, что мне стало больно. — Боже мой, что с тобой? Кто это сделал?

— Мама, — сказал я. — Всё нормально.

— Нормально? — она отстранилась. Посмотрела на моё лицо. На синяки. На кровь. — Это не нормально! Это чудовищно! Я подам заявление в полицию! Я найду их! Я добьюсь, чтобы их исключили! Я —

— Мама, — я взял её руку. — Остановись.

Она посмотрела на