Развод. Грязными ногами по душе - Данна Леднива Страница 7

Утром я достаю резинки из кармана. Смотрю на них при дневном свете. Чёрные, тонкие, с бусинами. Дешёвые — такие продаются в любом супермаркете, в наборе по десять штук. Ничего особенного. Ничего, что можно было бы использовать как улику.

Но я не выбрасываю их.

Я кладу их в ящик комода, в отдел для мелочей — туда, где лежат запасные пуговицы, батарейки и скрепки. Закрываю ящик.

И начинаю ждать.

Я не знаю, чего жду. Я не знаю, что буду делать, если найду что-то ещё. Я просто жду. Как человек, который услышал странный звук в стене и теперь прислушивается каждую ночь. Звук может быть ничем — трубой, мышью, ветром. Но ты уже не можешь не слушать.

Проходит неделя. Ничего не происходит. Олег приходит домой, ест, смотрит телевизор, ложится. Мы разговариваем — о Кирилле, о счетах, о ремонте крана в ванной. Обычные слова. Обычные паузы. Обычная пустота между ними.

На работе — то же самое. Елена приносит кофе. Улыбается. Спрашивает, как прошёл выходной. Я отвечаю — нормально. Она кивает. Я смотрю на её волосы — тёмные, до плеч, собранные в хвост. Чем? Чёрной резинкой. Обычной, без бусин. Или с бусинами? Я не могу разглядеть. Я не хочу разглядывать.

Я говорю себе: хватит. Ты сходишь с ума. Это резинки. Это просто резинки. У половины женщин в офисе такие резинки. У половины женщин в городе. Это не улика. Это мусор.

Но я не выбрасываю их из ящика.

Возможность появляется через десять дней.

Суббота, утро. Олег дома. Кирилл у репетитора — я отвезла его в девять, вернулась в десять. Олег сидит на кухне, пьёт кофе, читает новости на телефоне.

— Я в душ, — говорит он, вставая.

— Хорошо.

Он уходит в ванную. Я слышу, как включается вода. Шум — громкий, ровный, как белый шум. Он будет там минут пятнадцать, не меньше. Олег моется долго, по-армейски — тщательно, методично, как будто смывает с себя что-то, что не смывается.

Я сижу на кухне. Смотрю на его телефон — он лежит на столе, экраном вниз. Я не трогаю его. Я не могу — у него отпечаток пальца, я не разблокирую. Но рядом с телефоном — его старый планшет.

Планшет — iPad, которому лет шесть. Экран треснут в углу. Олег использовал его раньше для работы, но потом перешёл на ноутбук. Сейчас планшет лежит на полке в гостиной, заряжается, и я знаю — я точно знаю, — что он синхронизирован с его телефоном. Он говорил об этом когда-то, когда настраивал облако: «У меня всё дублируется, если телефон потеряю — ничего не пропадёт».

Я смотрю на планшет.

Вода в ванной шумит.

Я встаю. Беру планшет. Он тёплый — только что с зарядки. Нажимаю кнопку. Экран загорается.

Запрос пароля.

Я ввожу 1984 — его год рождения. Не подходит. Ввожу 1985 — мой. Не подходит. Ввожу 2009 — год свадьбы. Не подходит.

Вода шумит. У меня ещё минут десять.

Я думаю. Что он мог поставить? Он не креативный человек. Он не ставит сложные пароли. Он ставит то, что помнит.

Я ввожу 0505 — день рождения Кирилла.

Подходит.

Экран открывается. Я вижу иконки — стандартные, ничего лишнего. Почта, календарь, заметки. И мессенджер. Тот самый, который синхронизирован с телефоном.

Я нажимаю на иконку. Руки не дрожат. Я удивляюсь этому — я думала, будут дрожать. Но нет. Руки ровные. Голова ясная. Я — в режиме. В том самом режиме, в котором я работаю на совещаниях, когда нужно принимать решения за секунды. Эмоции — потом. Сейчас — факты.

Мессенджер загружается. Список чатов. Я пролистываю — рабочие, семейные, чат с матерью, чат с бывшими сослуживцами. И — третий сверху — чат без имени. Просто номер телефона. Но я знаю этот номер. Я видела его в контактах Олега, когда он звонил мне с чужого телефона год назад.

Елена.

Я нажимаю на чат.

Сообщения загружаются. Я листаю вверх — их много, очень много. Месяцы. Может, полгода. Я не смотрю на даты, я смотрю на текст.

Первое, что я замечаю: здесь нет пошлостей.

Я ждала пошлостей. Я ждала фотографий, намёков, «хочу тебя», «скучаю по твоему телу». Я ждала того, что можно было бы назвать изменой в привычном смысле — грязной, физической, понятной.

Но здесь — другое.

«Прочитал "Тихий Дон". Ты была права — третий том сильнее первого. Аксинья — единственная, кто живёт по-настоящему. Остальные — существуют».

Это он. Его стиль — короткие предложения, без смайликов, с точками в конце.

«А я дочитала "Степного волка". Ты прав — Галлер не сумасшедший, он просто честный. Честность в этом мире выглядит как безумие».

Это она. Я узнаю её стиль по рабочим письмам — аккуратный, чуть книжный, с лёгкой иронией.

Я листаю дальше.

«Сегодня на объекте был тяжёлый день. Один из рабочих упал с лесов, сломал руку. Я стоял рядом и думал: а если бы я не проверил страховку утром? Я проверяю страховку каждое утро, Лена. Каждое. Но сегодня — чуть не опоздал».

«Ты не опоздал. Ты проверил. Это главное. Ты не можешь контролировать всё, Олег. Ты не Бог».

«Я знаю. Но я чувствую себя так, будто должен. Будто если я отпущу — всё рухнет».

«Что рухнет?»

«Всё. Дом. Работа. Кирилл. Анна».

Я останавливаюсь. Смотрю на своё имя на экране. Оно выглядит чужим — не «я», а «Анна». Третье лицо. Объект. Функция.

Листаю дальше.

«Тебе нужна помощь, Олег. Не моя — я не психолог. Но тебе нужна помощь. Ты не можешь так жить».

«Я так живу двадцать лет».

«Это не жизнь. Это выживание».

«Разница?»

«В жизни — есть радость. В выживании — только обязанность».

Долгая пауза в переписке. Три дня без сообщений. Потом — снова он:

«Я слушаю Колтрейна. "A Love Supreme". Ты когда-нибудь слышала?»

«Слушаю прямо сейчас. Третья часть — "Pursuance". Как будто кто-то бежит от себя и не может догнать».

«Или догнать и не может остановиться».

Я сижу на кухне с чужим планшетом в руках. Вода в ванной всё ещё шумит. На экране — переписка двух людей, которые читают одни и те же книги, слушают один и тот же джаз, говорят об одном и том же одиночестве.

И я понимаю.

Это не секс. Это хуже.

Секс — это тело. Тело можно простить. Тело — это слабость, инстинкт, ошибка. Тело — это то, что можно объяснить, оправдать, пережить.