Время, прости! - Татьяна Михайловна Тронина Страница 67

– Алло?

– Аленушка, вы? Здравствуйте, это Сергей Аркадьевич… Хочу поздравить с наступающим!

Я тут же вздохнула с облегчением – звонил режиссер, который снимал фильм по моей повести, мы уже встречались с ним в начале осени.

– И вас с наступающим! – засмеялась я.

– Аленушка, дорогая! Прости, что отрываю от дел, но я не мог не позвонить. Только вырвался… Еще не дома, но где-то близко от дома…

Похоже, режиссер был уже немного навеселе.

– Все хорошо? Как съемки? – спросила я.

– Да, Аленушка, главная новость… Мы успели! Мы сегодня отсняли последнюю сцену. Съемки официально завершены! – с надрывом, ликующе закричал режиссер.

– Потрясающе, – выдохнула я. – Поздравляю! Это же лучший подарок! А что с тем эпизодом в метро? Тем самым, из-за которого спорили, вырезать его или нет…

– На худсовете была жестокая битва, но он останется в фильме. Целиком. Еще диалог про смысл жизни хотели вырезать, помните, тот, что происходит у главных героев в коридоре? И его я тоже отстоял.

– Да, это ключевые сцены… – согласилась я. – Вы не просто режиссер, вы – герой, защитник этой истории. А как Артем, который играет главную роль? Он в курсе этих баталий?

– Конечно! Он сыграл гениально. Впереди монтаж, но там уже никаких проблем быть не должно. Еще озвучка, музыка… – тараторил режиссер. – И к началу весны фильм должен выйти на экраны страны. Ждем вас на предпросмотре!

– Спасибо, обязательно буду! – Мой голос задрожал от волнения.

– Еще раз с наступающим вас, Аленушка, а теперь убегаю…

Я положила трубку, чувствуя, как бьется сердце от волнения. С кем поделиться своей радостью? Раньше бы я, не раздумывая, побежала к Артуру…

Я вернулась в нашу комнату, подошла к столу, за которым работал Артур, положила на него билеты в театр. В глаза сразу бросились название театра, дата, время… Название пьесы я даже не стала разбирать: штемпель с ним лег поверх букв, смазался.

Решение пришло внезапно.

Я быстро оделась и вышла из дома.

…На улице царила предпраздничная суета. Люди торопливо бежали с работы домой.

Магазины были еще открыты, и в них толпились покупатели – в последний момент пытались раздобыть подарки, купить что-то к столу. За стеклами витрин, покрытыми морозными узорами, на пушистых елках переливались гирлянды из крупных лампочек-сосулек. На свежем белом снегу – а в эти времена зима еще была настоящей и оттепели под Новый год считались редкой аномалией – валялись блестящие разноцветные обрывки конфетти, похожие на рассыпанные самоцветы.

Воздух, наполненный предпраздничным напряжением, словно светился. Вокруг слышался смех, пробегающие мимо прохожие через раз поздравляли меня с наступающим… В двадцать первом веке на улицах уже не поздравляли незнакомцев так запросто; здесь же это было традицией, по-детски непосредственной.

Новый год только собирался родиться, до полуночи оставалось около шести часов. Что произойдет в следующем, 1980 году? От предстоящих перемен зависела не только моя судьба, но, возможно, и судьба страны. Всего человечества!

Мне так хотелось верить, что мир изменится, ведь я-то точно стала другой?

Правда, я не ожидала, что часть этого новогоднего вечера я проведу в одиночестве.

А если Артур и вовсе не вернется, решив встретить Новый год где-то еще?

Что ж, придется принять и это. Чудеса в эту ночь, конечно, были бы кстати, но, как выяснилось, ждать их не приходилось.

Схожу на спектакль, вернусь домой, посмотрю «Голубой огонек». Название этой передачи возникло не случайно: в шестидесятых появились телевизоры с большим кинескопом, от которого шло голубоватое свечение.

Кстати, в том будущем, которое я покинула, я давно не смотрела праздничные телешоу. Они не вызывали у меня никакого отклика, казались бесконечным парадом тщеславия, к тому же были переполнены навязчивой рекламой. Будет интересно посмотреть сегодняшний «Огонек». Возможно, он возродит во мне те прежние, почти стершиеся ощущения из детства, доставшиеся мне по наследству из уже чужого прошлого…

…Я шла по заснеженной Москве и думала о Павле. Он постоянно вычислял закономерности, вероятности – везде, где только можно, искал их даже среди будней. «Я веду статистику», – серьезно говорил он. Он вычислял мое появление с точностью до процента. Он не был болтуном или мечтателем, его ум был точен, как… нет, не компьютер – как ЭВМ.

Павел мечтал попасть на Уолл-стрит, вычислять алгоритмы, которые помогли бы выигрывать на бирже.

Не вышло.

И теперь его острый, одержимый расчетами ум будет служить Чернобыльской АЭС. Он станет проверять системы, выискивать несоответствия в бесконечных потоках данных. Что, если именно он увидит ту самую роковую закономерность, которую другие пропустят?

Я вспомнила его горящие глаза, когда он говорил: «Будущее за мирным атомом». Это не были пустые слова. Его математический скептический разум мог спасти будущее, предотвратить катастрофу. Он – телохранитель с перфокартами, и его главный расчет еще впереди. В 1986 году Павел будет еще там, сам же написал, что надолго задержится на той работе. И если кто-то и сумеет предотвратить трагедию – так это он. Именно он увидит ту самую роковую закономерность, которую другие пропустят, я уверена.

По спине пробежали мурашки.

Интересно, будет ли он иногда вспоминать Москву, коммуналку на Арбате и ту женщину, которую когда-то обнял? Но он никогда не узнает, что эта женщина прибыла в его мир из будущего, чтобы он, именно он спас мир от гибельных лучей реактора.

…К семи вечера я была у театра. В воздухе кружила легкая зимняя пыль, у входа, напротив афиш, бурлила нарядная толпа и кто-то традиционно спрашивал у проходящих внутрь лишний билетик. Вестибюль был щедро освещен тяжелыми хрустальными люстрами, пахло духами и шампанским. Двери буфета были распахнуты. Смех, движение, жизнь…

Я огляделась. Непривычное зрелище: ни один человек не утыкался в экран своего смартфона. Никто не листал новостную ленту, не отвечал на сообщения и не строчил их, не делал селфи. Никто не прятался в телефоне, как произойдет повсеместно в конце первой четверти двадцать первого века. Там зал светился бы синим светом от экранов.

Гул голосов вокруг свидетельствовал о том, что все еще существовало живое человеческое общение. Люди смотрели друг другу в глаза, жестикулировали, оживленно переговаривались – словом, они существовали здесь и сейчас, в одном общем пространстве и времени.

И от этой мысли стало одновременно и радостно, и горько – ведь моя собственная связь с самым близким человеком оказалась такой хрупкой.

Я заняла свое место в середине партера. Взглянула в программку, которую взяла у билетерши. Только сейчас