Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск Страница 6

— Для своих скидка. Только в очередь, блядь.

Подходит, наклоняется к экрану.

Грудь почти у глаз. Платье падает вперёд — кожа, ямка, край белья. Пахнет шампунем и злостью. Мысль на секунду вылетает: член пульсирует так, что думать нечем. Затылок бы схватить и уткнуться туда, куда смотрю. Или сделать ещё гаже. Иначе поцелую.

— Подготовка к статистике, Максим. Тебя тоже записать? У тебя зачёт с третьей попытки или с четвёртой?

Улыбка у него сползает.

— Эй, полегче.

— Тогда следи за языком.

Отступает. Я сбрасываю.

В штанах ещё не проступило, но близко. Сижу, ноги врозь, и понимаю гадкую вещь: хочу её сильнее, чем хочу её унизить.

— Смелая, что ли?

— Ты без зрителей вообще разговаривать умеешь?

— Не понравилось? Дверь там.

Глядит на дверь. Коротко. И всё. Уйти не может. Что-то держит сильнее обиды.

Деньги. Конечно.

Отодвигаю тетрадь, локоть на её место.

— Принеси воды.

Бутылка за спиной, она это знает.

— Возьми сам.

— Мать нанимала тебя помогать мне.

Бутылку отодвигаю дальше.

Молча достаёт договор. Уголок расправляет, подвигает, тычет в строку.

— Образовательные услуги. Видишь? Не бытовое обслуживание.

Беру. Второй лист она не успевает придержать. Сумма.

Двести тысяч.

Смотрю на неё. На цифры.

— Неплохо. Обычно мать столько не платит.

— Значит, обычно с тобой легче.

Перечитываю. Нихуя себе ставки. Мать врала в глаза. Вика ждёт договор, я мну край.

Смотрю на руку и хочу пальцы в рот. Чтобы, забирая бумагу, задела бедро. Чтобы поняла, что я твёрдый, и всё равно осталась.

— Полтинник уже получила?

— Это между мной и твоей матерью.

— Уже получила. На что потратила?

— Верни договор.

Не возвращаю. Откидываюсь, смотрю снизу вверх. Она стоит, я сижу. Мелочь, а ей от этого ещё неуютнее.

Отсюда грудь ближе. Не прячусь. Платье. Соски, когда дышит чаще. Губы снова почти облизывает и стопорится. Стоит так, что больно. Злой стояк, без поэзии. Хочу её на этом столе. Чтобы статистика полетела на пол.

— Кроссовки могла бы купить новые. Или сумку. У этой молния расходится.

Машинально глядит на сумку — и понимает, что я это видел. Подбородок вверх.

— Мои вещи тебя не касаются.

— А мои деньги тебя касаются?

— У твоих родителей есть деньги. У тебя пока только доступ.

Улыбка сама сходит.

Встаю. Отойти не успевает: за ней стол. Не касаюсь. Кладу договор рядом с её рукой и остаюсь близко.

Ладонь расстояния. Шампунь бьёт в голову. Шрам у большого пальца — бутылка на речке, ей четырнадцать, я перевязал футболкой и соврал матери, что сам толкнул. Плакала от злости, чтоб меня не наказали. Сейчас эту руку хочется схватить. Стискиваю зубы.

Тепло без касания. Грудь почти к футболке, если вдохнуть глубже. Вдыхаю. Член почти у живота — не касается, но если опустит глаза, поймёт. Не опускает. Смотрит в лицо. Я — в рот.

Ищу, чем наказать.

Отступаю, пока не заметила взгляд на губах. Пока не заметила, что стоит, будто мне снова семнадцать и она в моей футболке на этой кровати.

— Садись. Покажи, за что тебе платят.

Сорок минут объясняет дыру в программе. Перебиваю, требую с начала, прикидываюсь тупее, чем есть. На четвёртом круге кладёт ручку.

Голос слушаю и смотрю на рот. На грудь, когда к тетради. На колени. Раздвинуть бы ей ноги своей и сделать вид, что случайно. Не делаю. Сижу с камнем и решаю примеры, чтобы не схватить за бедро.

— Повтори условие сам, — говорит уже жёстче.

— Экзаменуешь? — ухмыляюсь, хотя внутри всё ещё стоит и мешает думать.

— Хочу понять, где ты потерялся. Давай. Я слушаю.

Повторяю почти слово в слово, сам удивляюсь, что не сбился. Ждал, что обрадуется. Не обрадовалась. Смотрит ровно, как будто я просто вернул карандаш.

— Вот и хорошо. Дальше решаешь ты.

Вот это бесит сильнее, чем колонка. Голос у неё ровный, без торжества, и от этого хуже, чем если бы орала. Решаю уже не чтобы понять, а чтобы заткнулась. Кивает. Только тогда доходит: развела. Села и вытянула из меня условие, как занозу. Имба, Семенова, пять баллов, сука.

Прядь сползает на шею. Смотрю на это место дольше, чем нужно. Губами бы убрать. Зубами — ещё лучше, под ухом, и спросить, помнит ли, как уже было. Не спрашиваю. В штанах от этой мысли снова тесно.

Вытаскивает ещё один лист. Не задания — таблица. Даты консультаций, номера аудиторий, чьи-то фамилии. Возле моей группы красным, как синяки.

— Откуда это? — цепляю край резче, чем собирался.

— Мама прислала. Завтра сдаёшь первый проект.

Держит бумагу двумя пальцами, пока я не ослабляю. Не вырывает. Просто не отдаёт.

— Отнесёшь за меня.

— Проверить помогу. Сдашь сам.

Пальцы разжимает так, что край листа щёлкает меня по костяшке. Глупо жжёт.

Мы в одном корпусе, я это знаю и всё равно почти там не появляюсь. Выходит, Макс её видел. Не я. Представляю это чёрное платье в том коридоре — кто смотрит, куда смотрит, и как смотрел бы я сам, если бы не строил из себя труп после больницы. Злость приходит вместе с стояком. Одно другое не отменяет.

— Стипендиатка? Поздравляю. Далеко пойдёшь.

— Спасибо.

Слышит издёвку. Не подхватывает. Даже бровью не ведёт. От этого злее, чем если бы огрызнулась.

— Декан любит такие истории, — говорю уже тише, потому что сам слышу, какая это дрянь. — Девочка без связей, зато с желанием учиться. Наверняка тебя уже ставят всем в пример.

— Тебя тоже ставят. Только другой стороной.

Смеюсь коротко, зло. Тянется за расписанием. Не отдаю, прячу в ладонь, как в гараже ключи.

— Знаешь, сколько там людей, которые со мной здороваются раньше, чем с преподавателем?

— Знаю, — отвечает. — Это не помогает тебе сдать статистику.

— Я сейчас не о статистике.

Рука замирает. Поняла: разговор вышел из комнаты.

— Универ не трогай. Данила, не надо туда это тащить.

Тихо. Почти просит.

Голос садится — и снова тянет вниз. Когда просит, хочется наоборот. За волосы. Сказать, что универ давно не про пары. Поцелуй сейчас был бы наказанием нам обоим.

Складываю расписание в карман. Следит за руками, свою убирает. Больше не тянется.

В половине седьмого у неё звонок.

Глядит на экран, берёт на ходу, дверь прикрывает. Из коридора: «Выпила? Не вставай, я скоро». Таким голосом мне сегодня не ответила.

Мягким. Тёплым. От которого стояк забывает про месть. Сижу, слушаю, как говорит с кем-то другим, и хочу этот голос обратно. Вернуть в комнату. Поставить на колени у стола — не из нежности. Из злости. Два года была в голове,