Измена. На острие боли - Виктория Снежинская Страница 5

Марго посмотрела на моё лицо и ничего не спросила. Молча подвинулась, освобождая место на нарах. Молча протянула кружку с чаем — тёплым, почти горячим. Роскошь.

— Пей.

Я выпила. Не чувствуя вкуса. Не чувствуя ничего.

— Муж? — спросила она наконец.

— Бывший.

Одно слово. Короткое. Окончательное.

— Не придёт?

— Нет.

Она кивнула. Будто знала. Будто все здесь знали — с первого дня.

— Добро пожаловать в клуб, куколка.

Той ночью я лежала на нарах и смотрела в потолок.

Алёша толкался — слабо, тревожно. Будто чувствовал, что что-то изменилось. Что мама стала другой. Что мир стал другим.

— Прости, маленький, — прошептала я. — Прости, что так вышло.

Папы не будет. Папа нас бросил. Папа выбрал другую женщину — красивую, с хорошей фамилией, с нужными связями. Не сироту. Не детдомовку. Не грязь на его ботинках.

Зинаида была права. С самого начала была права.

Детдомовские не выбираются. Нас просто подпускают близко — поиграть в нормальную жизнь. А потом возвращают на место.

Я положила обе руки на живот. Почувствовала Алёшу — маленького, беззащитного. Моего. Единственного.

— Ничего, — сказала я вслух. — Справимся. Мы с тобой справимся. Нам никто не нужен. Слышишь? Только ты и я. Мы выберемся. Я обещаю.

Я обещаю.

Это были первые слова, которые я сказала без него. Без мысли о нём. Без надежды на него.

Первые слова новой жизни.

Страшной. Холодной. Но — моей.

Есть боль, от которой кричат.

Есть боль, от которой плачут.

А есть боль, от которой замолкают.

Я замолчала.

Но внутри — там, где раньше жила любовь — начало расти что-то другое. Тёмное, холодное, терпеливое.

Я ещё не знала ему имени.

Потом узнаю.

Ненависть.

ГЛАВА 3

Оксана

Тишина бывает разной.

Бывает тишина перед рассветом — мягкая, обещающая, полная надежды. Бывает тишина после грозы — усталая, очищенная, пахнущая озоном. Бывает тишина между двумя ударами сердца — короткая, как вздох.

А бывает тишина, в которой ты тонешь. Медленно, беззвучно. Когда мир продолжает существовать, люди продолжают говорить, а ты — не слышишь. Ничего. Никого. Только гул в голове, похожий на шум моря в ракушке.

Только это не море. Это пустота.

После визита Зинаиды я перестала ждать.

Сорок три письма — без ответа. Сорок три дня — без свидания. Сорок три ночи — без сна, с его именем на губах, как с молитвой.

И одна газета. Одна фотография. Одна улыбка на чужом лице.

Этого оказалось достаточно.

Человек может вынести многое. Боль, голод, страх, унижение. Мы созданы для выживания — это вшито в нас на уровне ДНК. Детдомовские знают это лучше других. Мы выживаем там, где другие ломаются. Мы встаём там, где другие сдаются.

Но есть одна вещь, которую вынести невозможно.

Предательство того, кому ты отдал всё.

Дни потеряли форму.

Они сливались в одну бесконечную серую массу — подъём, баланда, прогулка в бетонном колодце, снова баланда, отбой. Я механически выполняла всё, что требовали. Ела, хотя не чувствовала вкуса. Спала, хотя не отдыхала. Дышала, хотя не жила.

Марго смотрела на меня с чем-то похожим на беспокойство.

— Эй, куколка. Ты как?

— Нормально.

— Врёшь.

Я не отвечала. Что тут скажешь? Что я умерла внутри? Что на месте сердца теперь — чёрная дыра, которая засасывает всё живое? Что единственное, что держит меня на плаву — толчки под рёбрами, маленькие ножки, которые напоминают: мама, я здесь, мама, держись?

— Ребёнку надо, чтобы ты была в порядке, — сказала Марго. — Забей на мужика. Они все суки. Но пузо — это твоё. Это никто не отнимет.

Никто не отнимет.

Я положила руку на живот. Алёша толкнулся — слабо, будто тоже устал.

— Прости, маленький, — прошептала я. — Мама соберётся. Обещаю.

Я не знала тогда, что некоторые обещания невозможно сдержать.

Суд назначили на март.

Три месяца в СИЗО. Три месяца в камере на двенадцать метров. Три месяца без неба, без солнца, без воздуха, который не провонял бы хлоркой и страхом.

Живот вырос. Седьмой месяц. Алёша толкался всё реже — ему тесно, сказала тюремная врачиха при осмотре. Норма для третьего триместра. Не волнуйтесь.

Не волнуйтесь.

Я не волновалась. Я вообще ничего не чувствовала. Это было похоже на анестезию — когда тебе режут, а ты смотришь со стороны, отстранённо, равнодушно. Не твоё тело. Не твоя боль. Не твоя жизнь.

Адвокат — бесплатный, государственный, с усталыми глазами и портфелем, который помнил ещё советские времена — приходил дважды.

— Дело сложное, — говорил он. — Доказательства серьёзные. Подписи, счета, показания свидетелей.

— Я ничего не делала.

— Я вам верю. Но суд верит бумагам.

— Экспертиза подписи...

— Проведена. Заключение — подписи ваши.

— Это невозможно!

Он пожал плечами. Устало, равнодушно. Сколько таких, как я, сидели перед ним? Сколько кричали о невиновности? Для него это просто работа. Для меня — жизнь.

— Советую признать вину, — сказал он. — Раскаяние смягчит приговор.

— Я не буду признавать то, чего не делала.

— Ваше право.

Он ушёл. Я осталась.

Ночью, на нарах, я думала: кто? Кто это сделал? Подписи — поддельные, но экспертиза куплена. Счета — открыты на моё имя без моего ведома. Флешка — подброшена в мой стол.

Кто имел доступ? Кто имел мотив? Кто имел связи, чтобы провернуть такое?

Ответ лежал на поверхности. Я просто не хотела его видеть.

Зинаида. Элина. Может быть — они вместе.

Они сделали это, чтобы убрать меня. Чтобы он остался один. Чтобы дорога была свободна.

И он — позволил.

Он поверил. Не проверил. Не усомнился. Не пришёл спросить: правда ли?

Может, он знал. С самого начала. Может, сам был частью плана.

От этой мысли меня выворачивало наизнанку. Тошнота подкатывала к горлу, кости ломило, будто их выкручивали изнутри.

Нет. Нет, я не могу в это верить. Если он знал — тогда всё было ложью. Каждое слово, каждый поцелуй, каждая ночь.

Я не переживу этого.

Я уже не переживала.

День суда.

Меня вывели из камеры в пять утра. Автозак, наручники, решётки. Москва за окном — весенняя, грязная, серая. Снег таял, превращая улицы в месиво из воды и реагентов. Люди спешили по делам — на работу, в магазины, к друзьям. Никто не смотрел на автозак. Никому не было дела до женщины внутри.

Здание суда. Коридоры, лестницы, двери. Меня посадили в клетку — железную, с прутьями, как в зоопарке. Только звери в зоопарке хотя бы знают, за что их заперли.

Зал судебных заседаний. Судья — женщина лет пятидесяти, с седыми волосами