Родинка на линии судьбы - Лина Богданова Страница 49

— Не хочу я домой. Чужой для меня дом ваш. До последнего гвоздика чужой.

— Привыкнешь. Всё одно — делать больше нечего. Отсюда не вырваться. И не надейся.

— Не смейте трогать мою надежду! Хотя бы её… — Соня резко поднялась и пошла к дому. Кристина поспешила следом.

— Очень надо мне непонятно что трогать! — фыркнула она на ходу и представилась: — Меня, кстати, Кристиной зовут. Я во флигелёчке живу. На восточной стороне. Дома за порядком слежу и детишек рощу. Ежели что — обращайся.

Соня пошла быстрее. Миновала баню. Сидящего на веранде мужа. Почти влетела в дом. И растерялась, не имея представления, куда идти. Старуха назвалась Кристиной. Как же изменилась Сонина жизнь за неполный год. Да что там, за полгода! Совсем недавно она познакомилась с другой Кристиной. Тёзки отличались как день и ночь. И по возрасту, и по внешности, и по образу жизни. Как и всё остальное. В прежней, родной и понятной жизни имелся у Сони дом, семья. Любимый брат. Любимая работа. Имелись мечты и стремления. А теперь…

— Теперь даже будущее под запретом. Приехала, будто в чёрную дыру провалилась: ни времени, ни пространства. Что же нам делать, сынок? Что же делать?

* * *

Вечером к ней привели священника. Отец Феодосий, взволнованный оказанным Главой доверием, перед визитом сходил в баню, потом нарядился в лучшую свою фелонь, достал из сундука новую орарь (епитрахиль), напомадил волосы касторовым маслом. Теперь он светился напомаженной лысой макушкой и благоухал свежим весенним ветерком.

Соня молча кивнула непрошеному визитёру, стараясь сдержать неуместную своему настроению и положению улыбку — священнослужитель напоминал растревоженный весенним солнышком трухлявый пень.

— Я пришёл, дитя моё, — пропел звучным голосом отец Феодосий, — дабы помочь тебе примириться с новой участью, дарованной Богом!

— Ну, по поводу личности дарителя я весьма сомневаюсь, — прервала песнопения Соня. — К вере отношусь с уважением. И только. Я комсомолка. На той стороне Луны к этому делу другие подходы. Так что, если хотите помочь, введите меня в курс дела. Коротко и ясно: с чем мне придётся столкнуться в ваших краях? Как себя вести? С кем общаться? И как отсюда выбраться. Думаю, для вас не секрет, что попала я к вам не по доброй воле. Надеюсь на искренность и понимание.

— Не уполномочены мы на такие темы разговор вести, — смутился священник, — с хозяевами посоветоваться надо бы.

— Не надо бы, — отрезала собеседница. — Проявите инициативу!

— Что? Ах, да, ини… циативу… Слово запамятовал. Давненько не употреблялось. Наказуемо сие явление дерзкое в наших местах. Порой сурово наказуемо…

— Ну, вы уж как-нибудь расстарайтесь. Хотя бы в общих чертах. Не вслепую же мне по вашей земле ходить, честное слово! Будто и вправду на Луну попала! — вспылила Соня и осеклась, памятуя о намерении разобраться в ситуации. — Простите. Я нервничаю.

— Может, вы мужа об этом спросите? Мы, пастыри, нацеливаем паству свою на мир и согласие. На высшие материи и высшую справедливость. Земные законы отдаём на откуп простым смертным…

— С мужем мы в ссоре. Так что придётся вам с небес на землю спуститься. На самое короткое время. С чего начнём? Можно с веры…

— Вера… — старик задумался, поглаживая куцую реденькую бородёнку, — с веры можно. Нужно с веры! Люди наши веруют. Глубоко и истово. Чем и спасаются…

— Очень интересно… — Соня зацепилась за подводное течение высказанной попом мысли. — Да вы присаживайтесь! Вот сюда.

Она указала на топчан у окна и уселась рядом:

— Спасаются, говорите? А отчего?

— Ну… — отцу Феодосию не нравилось столь активное любопытство: он привык вести беседу, а не играть роль ведомого. — От чего спасаются? Как и все — от напастей, тёмных сил, от грехопадения, от страха, от неведения и дурных мыслей…

* * *

Через три дня Соня стала выходить из комнаты. Подолгу гуляла в странном, похожем на сценическую постановку саду. Не сразу поняла, что и дом, и сад вплотную прилегают к нависшей над рекой скале. Оттого и создавалось ощущение нереальности. Чужой мир, продуваемый ветрами, оказался продуваемым и бесконечным лишь наполовину. Задник огромной сцены ограничивал существование людей и событий вдвое.

Соне это показалось символичным — где-то за рекой, за покрытыми снегом скалами и спящими на них облаками пряталось её прошлое. Здесь, в старой, укрывшейся от перемен деревне медленно, но верно вырисовывалось её настоящее. Вот только будущего не было дано. Похоже, никому. Если только самым избранным. Алексею, наверное. Бойкой на язык Варваре. Тысячекратно упоминаемому местным людом Главе рода. Да ещё нескольким, необходимым на стороне родственникам того же Главы.

Она могла ошибаться. В малом. В деревню Соню не пускали. Прогулки, как и остальная жизнь, ограничивались угрюмыми лицами неопрятно одетых стражников, бесконечными коридорами огромного дома и крутым берегом Тиши. Подумать только! Полгода назад она плескалась где-то рядом. Бесстыдно выставляла напоказ Алексею свои почти не прикрытые купальником прелести. Обнималась в прогретой солнцем воде с ним же. И млела от счастья, прижимаясь к упругому крепкому телу любимого.

— Ну почему я такая дура? Ведь могла бы… — рассуждала она, сидя у реки на грубо тёсаной скамейке, нежно поглаживая округляющийся на глазах животик, — могла. Хотя бы часть ответственности на Серёжкины плечи взвалить. Намекнуть, что ли! Уж он-то нашёл бы способ отговорить своевольную сестрицу от запрещённых походов.

И всё! Не было бы ни мужа, ни деревни, ни ребёнка… Нет, ребёнок не виноват! Слышишь, маленький? В том, что случилось, нет ни капельки твоей вины. И что бы ни случилось, я буду любить тебя. И беречь. Что бы ни случилось… А что может случиться? Муха без спроса не пролетит, не то, что человек появится. Да и некому здесь появляться. Некому! Нету больше Серёжки, моей единственной любви и надежды… Серёжа… Как же так… Как же неправильно всё у нас повернулось…

Теперь её монологи заканчивались примерно одинаково. За вереницей безответных вопросов следовал заряд обвинений в собственный адрес. И поток слёз. Нестерпимо горьких и едких, выжигающих на сердце страшные, постоянно ноющие раны. А потом пустота. Подавляющая. Лишающая воли. Спасительная.

Она не помнила, как добиралась до постели. Как стягивала с себя простывшее на весеннем ветру бельё. Зарывалась в мягкие невесомые глубины пуховика. И проваливалась в пустой и глубокий сон. Чтобы утром снова возвратиться к рассуждениям. И снова забыться.

Где-то в параллельном мире передвигались и совершали необходимые для жизни действия миллиарды людей. Большинство — абсолютно не знакомых. И горстка —