Лавандовая аптека в Париже - Нина Георге Страница 34

«Париж отдалил тебя от нас и приблизил к тебе самой, верно?» — сказала мама, а когда она говорит «Париж», она знает, что я знаю, что она имеет в виду мужчину, имя которого я пока не готова ей назвать.

Я никогда не буду готова сделать это.

Я сама себе жутко чужая. Такое впечатление, как будто Жан снял с меня какую-то корку, из-под которой проступило мое глубинное, подлинное «я» и смотрит на меня, насмешливо улыбаясь.

«Ну что? — спрашивает оно меня. — Ты и в самом деле думала, что ты женщина без свойств?»

(Жан говорит, что цитирование Музиля[38] — это не признак ума, а всего лишь признак тренированной памяти.)

Что же такое с нами происходит?

Эта проклятая свобода! Она требует, чтобы я молчала, как пень, о том, что на самом деле со мной творится в то время, когда моя семья и Люк думают, что я на семинаре в Сорбонне и что вечерами сижу над книгами. Она требует, чтобы я держала себя в руках, разрушала себя, пряталась, клеветала на себя в Боньё, не смея никому открыться и прихвастнуть своей тайной жизнью.

Я чувствую себя так, как будто меня высадили на вершине Ванту на произвол мистралю, солнцу, дождю и объявшим меня бескрайним просторам. Я могу видеть чуть ли не край света и дышать так свободно, как никогда, но при этом я совершенно беззащитна. «Свобода — это потеря безопасности», — говорит Жан.

Но знает ли он на самом деле, что я теряю?

А я? Знаю ли я на самом деле, от чего ему придется отказаться, если он выберет меня? Он говорит, что не желает никакой другой женщины, кроме меня. Достаточно, мол, и того, что я веду двойную жизнь; не хватало еще и ему начать то же самое. Я каждый раз готова заплакать от благодарности за то, что он в очередной раз облегчает мою участь, избавляя меня от жестокого выбора. Ни упрека, ни опасного вопроса; он дает мне почувствовать, что я — подарок, а не просто плохой человек, который хочет от жизни слишком многого.

Кому бы я ни доверилась дома, они были бы вынуждены лгать вместе со мной, лукавить, молчать. Нет, я должна сама нести это бремя, не навязывая его другим, — таковы законы для падших.

Я ни разу не назвала имя Жана. Я боюсь, что по тому, как я произнесла бы его, и мама, и папа, и Люк сразу же догадались бы обо всем.

Возможно, они, каждый по-своему, проявили бы понимание. Мама — потому что знает, что такое женская тоска. Эта тоска сидит в каждой маленькой девочке с раннего детства, когда мы еще под стол пешком ходим и беседуем с терпеливыми плюшевыми мишками и мудрыми лошадками.

Папа — потому что знает, что такое инстинкт самца или самки. Он понял бы животный, хищный аспект; он, возможно, даже увидел бы во всем этом биологическое начало — нечто вроде течки. (Когда мне станет совсем невмоготу, я попрошу помощи у него. Или у мамы-папы, как писал Санари, которого мне читал Жан.)

Люк — потому что знает меня. Потому что решился. Он — образец верности принятым решениям. Надо — значит надо, даже если это больно, если впоследствии окажется, что это — ошибка.

Но что, если через тридцать лет он признается, что я причинила ему страшную боль, не сумев промолчать?

Я знаю своего будущего мужа — он будет мучиться и терпеть. Он будет смотреть на меня и видеть во мне стоящего за мной соперника. Он будет спать со мной и спрашивать себя: «О ком она сейчас думает? О нем? Хорошо ей с ним? Лучше, чем со мной?» На каждом деревенском празднике, во время каждого парада добровольных пожарных дружин четырнадцатого июля он будет смотреть, как я болтаю с каким-нибудь мужчиной, и думать: «Это следующий? Когда же она наконец насытится?»

Все это он будет прятать в себе и не скажет мне ни слова упрека. Как он говорит? «У нас только одна жизнь. И я хочу прожить свою жизнь с тобой, не мешая тебе жить своей жизнью».

Я должна молчать и ради Люка.

И ради себя. Я не хочу терять Жана.

Ненавижу себя за то, что хочу всего этого, — это больше, чем я в состоянии вынести…

О, проклятая свобода! Ты все еще больше, чем я сама!

Она требует, чтобы я сомневалась сама в себе, испытывала стыд и в то же время гордость за то, что я живу всем, чего вожделею.

Когда я стану старой и дряхлой, с какой жадностью я буду наслаждаться воспоминаниями обо всем, что мы испытали и прочувствовали!

Эти ночи, когда мы искали звезды и лежали в крепости Бюу. Эти недели, когда мы дикарями жили в Камарге. Ах, а эти чудесные вечера, когда Жан вводил меня в жизнь с книгами! Мы голыми лежали на диване вместе с Кастором, и Жан использовал мою попу как подставку для книги. Я до того даже не подозревала, что существует такое неисчислимое множество мыслей, взглядов и странных явлений. Надо ввести такой закон, чтобы государственные деятели и члены правительства сдавали экзамен читателя и получали соответствующий сертификат. Только прочитав пять… — нет, десять тысяч книг, они, возможно, будут в состоянии хотя бы приблизительно понимать людей и мотивы их поведения. Часто, когда Жан читал мне, как хорошие люди из любви, от жажды жизни или от безвыходности совершали злые поступки, я чувствовала себя гораздо лучше — не такой… злой, фальшивой, неверной.

«Ты думала, ты одна такая, Манон?» — спрашивал он.

А ведь именно это мерзкое чувство меня и мучило — как будто я одна такая, как будто только я одна не в силах заставить себя быть скромнее, довольствоваться малым.

Часто, в промежутках между любовью, Жан рассказывал мне о какой-нибудь книге, которую он читал, или только собирался прочесть, или хотел, чтобы ее прочитала я. Он называет книги свободами. И родинами. И это так и есть. В них хранятся все те слова, которыми мы так редко пользуемся. Милосердие. Доброта. Противоречивость. Снисхождение.

Он так много знает, он — мужчина, который умеет так самозабвенно любить. Он живет, когда любит. Когда любят его, он теряется. Может, именно поэтому он сам воспринимает себя таким неловким?

Он и сам не знает, что таит в себе его тело! Печаль, страх, веселье — только где все это прячется? Я прижимаю ладонь к его солнечному сплетению: «Здесь у тебя