По осколкам твоей лжи - Татьяна Юрьевна Никандрова Страница 31

Вот только покоя не дает одна мысль: это все хорошо разыгранный спектакль с целью проучить? Или Диора реально разлюбила?..

— Ранель, успокойся, — она опасливо косится на дверь. — Нас могут услышать.

— Ну давай, принцесса, расскажи, как ты стала сукой? — я вскакиваю на ноги, и опершись ладонями в стол, нависаю над ней. — Это я виноват, да? Я испортил хорошую девочку, превратив ее в мстительную мегеру?

— Месть здесь ни при чем, — она вскидывает подбородок, с потрясающим хладнокровием выдерживая мой пытливый напор. — Есть такие раны, которые недостаточно просто заклеить пластырем.

— Сука… — я выдыхаю и до судороги в челюсти стискиваю зубы. — Я просил прощения миллион раз. И готов просить миллион первый. Пожалуйста, скажи, что мне нужно сделать, чтобы ты оттаяла…

— Я оттаяла, ты же видишь. И ни о чем не жалею. Мне была приятна каждая секунда, проведенная с тобой, — Диора делает небольшую паузу и ободряюще вздергивает уголки губ. — Но вчерашняя ночь была лишь импульсом… Фантазией, которая на несколько часов стала явью. Мы другие, и прошлого не вернуть. Я замужем, у меня обязательства. Так случается во взрослой жизни, понимаешь?

Я упрямо трясу головой. Нет, не понимаю.

Какая нахрен фантазия? Какой импульс?! Мне мало нескольких часов. Катастрофически мало! Я хочу слушать тишину с ее голосом, вдыхать темноту с ее запахом, встречать рассветы с ее головой на груди!

А не вот это вот все…

Пока я пребываю в активной фазе отрицания, Диора продолжает:

— Конечно, ты мне небезразличен. Меня тянет к тебе физически. Однако из этого уже ничего не выйдет. Раньше — могло бы, а сейчас — момент, увы, упущен…

— Но я люблю тебя, Шахерезада, — произношу с нежностью, перемешанной с отчаянием. — И, походу, никогда уже не разлюблю.

— Я тебя тоже, — она одним лишь взглядом сворачивает всю кровь в моем организме. — Но порой так бывает, что чувства есть, а смысла нет.

Воздух в легких резко заканчивается. Будто кто-то взял и с размаху ударил меня под дых.

Обессиленно откидываюсь обратно на стул и обмякаю в нем, как кисель. Перед глазами пляшут мутные вспышки. В груди теснит и ноет, будто туда булыжник с острыми краями подложили. Сделать гребаный вдох никак не получается.

Накрываю ладонью веки и несколько секунд сижу абсолютно бездвижно. Ощущаю безысходность каждым атомом, каждой частицей своего существа. Пропитываюсь болью на клеточном уровне. Учусь жить с ней. Ведь мне еще лет сорок так маяться…

На самом деле я вот так сходил с ума лишь дважды: когда умирала мать и теперь, когда умирает надежда.

Причин, по которым Диора отталкивает меня, может быть множество: не простила, боится возможных трудностей, мужа любит. Я ведь не знаю, что у нее в голове… Но совершенно ясно одно: путь к ее сердцу мне заказан. Все, что я мог получить, я уже получил сегодня ночью. А о большем просить бессмысленно.

Думал ли я, что собственная бескомпромиссность сыграет со мной такую злую шутку? Ожидал ли, что месть, которую я так бережно вынашивал, обернется для меня роковым проклятьем? Мог ли предположить, что собственными руками задушу единственный шанс на счастье?

Едва ли.

Мой мир рушится, кирпичик за кирпичиком, а в душе зреет никчемная, но такая животрепещущая лирика. На память приходят стихи, которые я ей читал… Музыка, которую мы вместе слушали… Обещания, которые мы друг другу давали…

Молодые, неопытные, влюбленные и беспечные, мы, сами того не понимая, творили свою собственную вселенную, в которой навсегда останется частичка наших душ. Всегда будут моменты, понятные лишь нам двоим. А в сердце навечно отпечатаются слова, сказанные в порыве неподдельной искренности…

Я убираю ладонь от лица и направляю на Диору взгляд. Больше не пытаюсь казаться круче и сильнее, чем я есть. Больше не играю.

Делаю короткий вдох и продолжаю с того места, на котором остановился четыре года назад, сидя посреди безбрежного моря рапса:

Простите мне...

Я знаю: вы не та —

Живете вы

С серьезным, умным мужем;

Что не нужна вам наша маета,

И сам я вам

Ни капельки не нужен.

Живите так,

Как вас ведет звезда,

Под кущей обновленной сени.

С приветствием,

Вас помнящий всегда

Знакомый ваш

Сергей Есенин.

Пока я декламирую, краски с лица Диоры медленно сходят на нет. Она бледнеет до состояния бумаги, но при этом продолжает неотрывно смотреть мне в глаза.

Сильная духом. Раненная сердцем.

Любимая, но уже не любящая в ответ.

— Уходи, — произносит одними губами. — Уходи и перестань травить мне душу. Прошу.

Коротко киваю и неуклюже принимаю вертикальное положение. Пошатываюсь и будто во хмелю бреду на выход.

В душе — минор, в груди — дыра, а в мыслях непривычно-саркастичное: «А она, черт возьми, стоит разбитого сердца».

Глава 28. Диора

Когда Ранель покидает мой кабинет, я медленно поднимаюсь на ноги, подхожу к двери и закрываю ее на вертушок. Убедившись, что внутрь никто не войдет, я приваливаюсь спиной к деревянной поверхности и, закрыв рот рукой, захлебываюсь беззвучными рыданиями.

Слезы горячими водопадами текут по щекам. В груди, подобно пожару, полыхает истерика. Носоглотка наполняется соленой влагой.

Я держалась как могла. До последнего держалась. Но демон все-таки меня сломил. Сделал все, чтобы проткнуть пузырь моего самообладания. Прямо истыкал его острыми иглами.

Сначала эти его бередящие душу взгляды… Потом признания, от которых мурашки бегут по коже… Ну и затем контрольный в голову — стихотворение Есенина. То самое, что я слушала четыре года назад, растворяясь в ощущениях первой любви и медовом аромате рапса. Кажется, оно называется «Письмо к женщине»… Безумно чувственное произведение. И невероятно созвучное с нашей с Ранелем историей.

До меня только сейчас доходит, какую ошибку я совершила, проведя ночь с демоном. Я пошла на неоправданный риск. Шагнула в океан воспоминаний, совершенно не умея плавать.

Разве можно дразнить голодного зверя? Разве можно играть с любовью, которая еще не остыла?

Мне казалось, что, занимаясь сексом с Ранелем, я просто удовлетворяю потребности плоти. Но на самом деле лишь расковыряла старые раны души. По-мазохистски так расковыряла… Со смаком.

Он ушел, а я опять чувствую себя разбитой. Будто по кусочкам разобрали. И каждый из них страдает. Каждый болит.

Конечно, не нужно было снова нырять с головой в этот омут… Следовало проявить характер. Выдержку. Хладнокровие. Силу духа, в конце концов.

Но стоило Ранелю коснуться моих губ, как все разумные доводы вмиг испарились, а в животе