Нино и ее реальность - Анна Аркадьевна Теплицкая Страница 30

– Я рада тебя видеть, папа, –  на грузинском сказала я.

Он резко повернулся и, не говоря ни слова, исподлобья посмотрел на меня. Щелкнул пальцами один раз, второй.

– Я ездила за твоим дипломом.

Я передала ему рамку, и отец взял ее, осторожно, как призрак чего-то давно несуществующего. Не отрывая взгляда, он протянул руку и чуть дольше, чем нужно, нащупывал очки на столе.

– История и теория театра… –  севшим голосом произнес он.

– Переверни, –  подсказала я.

Он читал, а я смотрела, как двигаются его губы: «Моему будущему театральному критику». В этом движении было больше смысла, чем во всех наших разговорах за последние годы.

– Мамин почерк. – Он сжал переносицу пальцами, выдохнул и вдохнул. Затем произнес: «Рассказывай, как там».

Я долго говорила о Ксани, о Зуре, о заброшенном поместье. О Тбилиси –  осторожно и без деталей, которые могли бы его смутить или рассмешить. Отец слушал внимательно, а когда я закончила, спросил:

– Ты нашла, дочь, то, что искала?

– Парадокс в том, что мне не надо было ничего искать…

– Нужны деньги?

– Спасибо, папа. Я скажу, если мне не будет хватать.

Глава 27

В Петербурге я решила не повторять своих грузинских ошибок и сразу проверила, сколько денег у меня на счету. Теперь я не просто одна, я с мальчиками. Нет больше времени быть растерянной. Я впервые почувствовала, что дети –  это не тяжесть, а опора, несмотря на то что многие вопросы до сих пор остались без ответа.

Первый из них озвучила мама по телефону после того, как я отвезла мальчиков в школу:

– Ты вообще собираешься встретиться с Алексеем?

– Не знаю, мама. Я не уверена, что готова.

– Ты не должна откладывать это, может, еще и удастся все наладить…

Значит, ей мало того, что я вернулась, она хотела, чтобы я наладила отношения с мужем. Она хотела втянуть меня обратно в семейную жизнь. Как же так, мама? Я все равно не понимаю тебя. Ты прожила с Тамази всю жизнь, и все равно желаешь такого для своей дочери? Я хотела повесить трубку, но мама заговорила про детей. Я слушала одним ухом и одновременно расставляла чистую посуду. Меня неприятно резануло ее «…думаешь, они смогут тебя простить хоть когда-то?». Я зачем-то ляпнула ей про проблемы с Дато. Каждый раз, стоило мне повернуть к нему страдальческое лицо, он отворачивался и уходил под разными предлогами. Мама сказала, что взросление –  это переходные периоды, и все, что надо, –  спокойно переходить из одного в другой. «Ты была совершенно неуправляемой в его возрасте».

Ничего другого я от нее и не ожидала.

От повседневных забот голова шла кругом, такого со мной не случалось ни в Тбилиси, ни в моей прошлой жизни. Я занималась организацией быта, просыпалась на рассвете, дрожа от холода: тело теперь само напоминало, что пора вставать, отвозила мальчиков в школу, убирала и готовила. Все это воспринималось гораздо легче, чем в то время, когда у меня была полноценная семья. Тогда много внимания уходило на претензии к Алексею Александровичу, теперь же обвинить в ошибках было некого: за полноценного взрослого осталась только я. Благодаря этому мне удалось вытолкать из моего дома чудовищ, которых я сама ранее пригласила, –  пьянство и одиночество. Чтобы они не вернулись со своими друзьями, я все же позволила себе отдушину –  кофе и сигареты, понимая, что с этими атрибутами теперь еще более напоминаю свою мать.

Я хотела навести порядок в мыслях и в самой конструкции жизни, а для этого нужны были регулярные предсказуемые деньги. Каждый день я прикидывала, как заработать. Мама права: рано или поздно нужно выходить на диалог с Алексеем. Но я пока не представляла, о чем я буду с ним говорить. Его черты расплылись окончательно, и, как я ни силилась, мне никак не удавалось вспомнить его голос или вкус губ, даже злополучный храп утонул в прошлом. Хуже всего, что рассеивающийся образ Алексея Александровича по-прежнему заставлял мое сердце горько сжиматься от обиды. Это была не просто больная тема, это был ужас, который я на полгода затолкала на глубину, и теперь, когда он начал возвращаться, я не понимала, что с этим делать.

Я никогда не боялась остаться без денег по-настоящему, ведь рядом всегда было мужское плечо. То муж, то отец. Только зависимость есть зависимость, и не так уж важно, от кого зависеть. Может, ключ как раз в том, чтобы опираться на себя? В голове назойливо крутились бесконечные бессмысленные вопросы: что, если я не смогу найти работу? Вдруг я всю жизнь буду одна?

Единственная семейная пара, которая мне нравилась, –  это Ия и Серго. Их модель отношений казалась действительно работающей. Серго был намного старше, вот его опека и принималась Ией как само собой разумеющееся. Они создавали впечатление партнеров, которые ничего не скрывают друг от друга и не имеют личного пространства. Плохо это или хорошо, я не знала.

Только один раз мне позвонила Ия и поставила меня в тупик:

– Ты дома? Можно я завезу тебе Софико?

– Можно, конечно, но ты уверена, что я…

– На пару часов, не больше.

– А ты куда?

Она пробурчала что-то нечленораздельное и сбросила вызов. В первый раз, когда она оставила мне дочку, я перепугалась: ведь мои мальчики давно выросли и что делать с младенцами, я не имела никакого понятия. Но Ия, очевидно, была абсолютно уверена, что я справлюсь. Передала мне бутылочки и памперсы («Смесь подогревать не дольше минуты») и ушла, не сказав, куда направляется.

Когда это повторилось в третий раз, я не выдержала:

– Ты что, изменяешь Серго?

– Ты, наверное, с ума сошла.

Софико лежала у меня на руках – теплая, тяжелая и совершенно беспомощная. Она смотрела на меня так внимательно, будто знала, что я не справлюсь. Я не держала младенца уже почти десять лет. Было странно, что Ия доверила мне самое ценное, несмотря на мои очевидные материнские провалы. Очередная проверка? Сдала мне Софико, а сама сидит где-то и цедит кофе, выжидая, пока я взвою… Напрасно. Софико была чудесной малышкой. Я разглядывала ее крохотные пяточки и думала, каково это – быть мамой девочки. Дистанция между мной и Давидом не сокращалась, время шло, а я так и не