Развод в 45. Прощай, горе луковое! - Ирина Наумова Страница 22

Я знал, что читать ему нотации или жалостливо хлопать по плечу бессмысленно. В этом возрасте парни не терпят жалости. Им нужно другое — уважение, дело и ощущение собственной силы.

Я накинул куртку, вышел на крыльцо и окликнул его:

— Антон! Зайди на минуту, помощь твоя нужна!

Парень вздрогнул, поднял голову. На его лице отразилось минутное колебание, но он всё же свернул к моей калитке. Вошел в мастерскую робко, шмыгая носом и пряча руки в карманы куртки. Его глаза мгновенно зацепились за идеальный порядок на моих верстаках: немецкие наборы инструментов, аккуратно развешанные пилы, новенький генератор на станине. После запущенного гаража его отца, где инструменты вечно валялись в грязи, моя мастерская, должно быть, показалась ему операционной.

— Здравствуйте, дядя Давид, — тихо поздоровался он. — А что делать надо?

— Да вот, генератор резервный собираю, — я указал на тяжелый металлический блок на верстаке. — Один не справляюсь, нужно придержать топливный фильтр, пока я затягиваю хомуты. Поможешь?

— Помогу, — Антон несмело подошел ближе.

— Держи вот здесь, — я показал ему точку упора. — Держи крепко, металл скользкий. А теперь бери вот этот ключ-трещотку. Знаешь, как им пользоваться?

— Знаю, — в глазах парня блеснул живой, неподдельный интерес.

Он взял инструмент. Его пальцы, сначала робкие и неуверенные, быстро вспомнили нужные движения. Я не вмешивался, лишь изредка направлял его: «чуть левее», «сильно не затягивай, сорвешь резьбу», «отлично, теперь этот болт».

Мы работали в комфортном, рабочем молчании около получаса. Я видел, как постепенно разглаживается хмурая складка между его бровей, как увереннее становятся движения. Антон был сообразительным парнем с хорошим пространственным мышлением — сказывались гены Лизы, ее логика и системный ум.

— Ну вот и всё, — я удовлетворенно похлопал по корпусу генератора. — Собрали. Без тебя я бы еще час возился, Антон. Спасибо. У тебя отличные руки, соображаешь быстро.

Парень смущенно улыбнулся, и на его щеках появился здоровый румянец. Он аккуратно вытер руки чистой ветошью, которую я ему протянул, и бережно уложил ключ в ящик.

— Дядя Давид… А вы правда всю жизнь на стройках проработали? — вдруг спросил он, присаживаясь на свободный табурет у печки-буржуйки, которая уютно гудела в углу, распространяя мягкое тепло.

— Правда, Антон, — я налил в две жестяные кружки горячий чай из термоса и протянул одну ему. — Начинал простым разнорабочим, кирпичи таскал. Потом бригадиром стал, прорабом. Много чего повидал. Строительство — штука честная. Если схалтурил на фундаменте — дом рухнет, и винить будет некого, кроме себя. В жизни всё точно так же.

Антон молча кивнул, обхватив горячую кружку ладонями. Он задумчиво смотрел на огонь сквозь стеклянное окошко печи.

Я перевел взгляд на его ботинки. Мое сердце болезненно сжалось. Старая зимняя обувь парня была в ужасном состоянии — подошва на левом ботинке лопнула на сгибе, и из трещины уродливо торчал кусок серого армированного скотча, которым Антон, видимо, пытался спастись от талого снега. Обувь была насквозь мокрой.

— Антон, — мягко произнес я, присаживаясь напротив. — Ботинки у тебя совсем худые. Мокрый ведь ходишь. В наших краях так нельзя, простудишься, мать расстроишь. Ей и так сейчас непросто. Давай завтра в район съездим, купим тебе хорошие, теплые ботинки? Я подкину немного, сочтемся потом за работу в мастерской.

Парень мгновенно напрягся. Его лицо потемнело, он опустил голову, уставившись в свою кружку с чаем. Пальцы так сильно сжали металл, что побелели суставы.

— Не надо, дядя Давид… — глухо произнес он. — Спасибо, но я не могу взять.

— Почему? — удивился я. — Это же честный обмен. Ты помогаешь мне с генератором, я помогаю тебе. Мужской уговор.

Антон молчал несколько секунд, а потом его плечи судорожно дернулись. Он поднял на меня взгляд, полный такой горькой, удушливой обиды, что мне стало не по себе.

— Потому что у нас нет денег, дядя Давид! — сдерживая подступившие слезы, хрипло выговорил он. — Мама получает копейки в своей амбулатории, все ее деньги уходят на еду и дрова. А отец… отец заблокировал наши старые детские карты. Полностью.

Мои пальцы непроизвольно сжали рукоятку отвертки, лежавшей на верстаке, с такой силой, что металл затрещал.

— Заблокировал карты? — мой голос прозвучал тихо, но в нем уже отчетливо звенела опасная, ледяная сталь.

— Да! — Антон сорвался, из его глаз покатились первые, злые подростковые слезы. — Нам с Верой бабушка на прошлый Новый год подарила дебетовые карты, мы туда свои карманные деньги откладывали, папа иногда переводил за помощь на ферме. У меня там почти десять тысяч было, я на зимнюю куртку копил. А вчера хотел в магазине расплатиться — карта заблокирована. Я позвонил ему, а он… он сказал, что раз мы выбрали жить с матерью в развалюхе, то пусть мать нам всё и покупает. Сказал: «Пусть твоя гордая мамочка покажет, какая она самостоятельная. А когда надоест в рваных ботинках ходить — приползайте ко мне, я подумаю». Он хочет, чтобы мы умоляли его, дядя Давид! Чтобы мама на коленях приползла!

Я слушал этот сбивчивый, полный боли и унижения детский лепет, и внутри меня медленно, волна за волной, поднималась ледяная, уничтожающая ярость.

Макар Калинин. Мелкий деревенский лавочник, возомнивший себя вершителем судеб. Мужчина, который использует собственных детей как оружие в войне против женщины. Заблокировать карты подростков, лишить их последних карманных сбережений, чтобы заставить жену вернуться через голод и унижение детей — это было не просто подло. Это было за гранью человеческого понимания. Это было поведение ничтожества.

Я глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться. Моя ярость должна быть холодной и расчетливой. Эмоции здесь не помогут, здесь нужен хирургически точный удар.

Я поднялся, подошел к Антону и положил свою тяжелую ладонь ему на плечо. Слегка сжал его, заставляя парня поднять на меня заплаканные глаза.

— Посмотри на меня, Антон, — тихо, но твердо произнес я. — Слушай меня внимательно. Ты — мужчина. И ты никогда, слышишь меня? Никогда не будешь никого умолять. И твоя мать не будет. Запомни это раз и навсегда.

— Но ботинки… — шмыгнул он носом.

— Ботинки мы