Измена. На острие боли - Виктория Снежинская Страница 20

— Мать сказала, ты умерла, — говорит он. — Показала свидетельство о смерти. Я... я хоронил урну с прахом.

— Каким прахом?! Там — пустота! Как в твоём сердце!

— Оксана, пожалуйста...

— Мирослава!

Я разворачиваюсь. Достаю ключи. Руки дрожат — не могу попасть в замок.

— Уходи, — говорю я. — Уходи, пока я не сделала того, о чём пожалею.

— Не уйду.

— Уходи!

— Нет. Я ждал тебя сутки. Подожду ещё. Сколько нужно.

Ключ наконец попадает в замок. Я открываю дверь. Захожу.

Он — за мной.

Квартира.

Стены, увешанные фотографиями. Досье, папки, схемы. Моя война. Моя жизнь.

Он смотрит на это — и его лицо меняется. Понимание приходит медленно, как рассвет.

— Ты готовила это... — говорит он. — Всё это время.

— Пятнадцать лет.

— Месть.

— Справедливость.

Он подходит к стене. Смотрит на фотографии. Зинаида. Эдуард Крашевский. Элина. Он сам.

— Я — в списке.

— Да.

— Что ты хотела сделать?

Я молчу. Смотрю на его спину, на его плечи, на его волосы — тронутые сединой.

— Уничтожить, — говорю я наконец. — Всех вас. Одного за другим.

Он оборачивается.

— За что?

— За что?!

Смех рвётся из горла — истеричный, больной.

— За что?! Ты спрашиваешь — за что?!

Я хватаю папку со стола. Швыряю ему в лицо. Бумаги разлетаются — письма, документы, фотографии.

— Вот — за что! Сто сорок три письма! Я писала тебе каждый день! Каждый чёртов день — пока верила, что ты придёшь!

Он поднимает одно письмо. Разворачивает. Читает.

— «Саша, любимый мой. Меня арестовали. Это ошибка. Пожалуйста, приезжай. Алёша толкается. Он скучает по папе. Твоя Оксана».

Его голос — мёртвый, пустой.

— Мать сжигала их, — говорю я. — Каждое. Не распечатывая.

Он опускает письмо. Смотрит на меня.

— Я не знал.

— Ты не хотел знать!

— Мне показали доказательства! Подписи, счета, фотографии с другим мужчиной!

— Поддельные! Всё — поддельное! Твоя мать и Крашевские — они всё подстроили! Чтобы убрать меня с дороги! Чтобы Элина заняла моё место!

Тишина.

Долгая, тяжёлая, как могильная плита.

— Я поверил им, — говорит он. — Не тебе.

— Да.

— Я не приехал.

— Да.

— Я женился на ней.

— Да.

— Я... — его голос ломается. — Я убил тебя.

Я не отвечаю.

Потому что — да. Он убил меня. Не буквально, но — по-настоящему. Та Оксана, которая любила его, которая верила в него, которая ждала — она умерла. В камере СИЗО, на нарах тюремной больницы, у безымянной могилы с номером 147.

Осталась — Мирослава. Холодная, сломанная, мёртвая внутри.

Он упал на колени.

Передо мной — на колени. Прямо на пол, на разбросанные письма, на осколки прошлого.

— Прости меня, — говорит он. — Прости. Я не могу... Не могу это изменить. Не могу вернуть. Но — прости. Если можешь.

Я смотрю на него сверху вниз.

На человека, которого любила. Ненавидела. Не знаю теперь — что.

— Не могу, — говорю я. — Пока — не могу. Может, никогда.

Он кивает. Медленно, принимая.

— Понимаю.

— Нет. Ты не понимаешь. Ты не был там. Не рожал в одиночестве. Не держал мёртвого ребёнка на груди. Не хоронил его в безымянной могиле — с номером вместо имени!

Голос срывается в крик. Слёзы текут — горячие, солёные. Впервые за годы — при нём. При ком-то.

— Номер сто сорок семь! — кричу я. — Колышек с номером! Ни имени, ни дат! Твой сын — номер сто сорок семь!

Он закрывает лицо руками.

Я вижу — его плечи трясутся. Он плачет. Молча, беззвучно.

И — странная вещь.

Мне не становится легче.

Я думала — станет. Думала, когда он узнает, когда увидит его боль — почувствую удовлетворение. Справедливость. Месть.

Вместо этого — пустота.

И — что-то ещё. Что-то, чему я боюсь давать имя.

Мы сидим на полу.

Он — у стены, я — напротив. Между нами — письма, фотографии, пятнадцать лет.

Он рассказывает. Медленно, глухо. Как узнал об аресте. Как мать показала доказательства. Как поверил. Как ненавидел меня — несколько месяцев. Как узнал о смерти — и мир рухнул.

— Я ходил на кладбище, — говорит он. — Каждую неделю. Приносил ромашки.

— Знаю. Я была там.

— Когда?

— В сентябре. Когда вышла.

Он смотрит на меня.

— Ты видела свою могилу.

— Да.

— Что чувствовала?

Я молчу. Думаю.

— Ничего, — говорю наконец. — Пустоту. Та женщина — мёртвая. По-настоящему. Её больше нет.

— А кто есть?

— Мирослава. Холодная. Расчётливая. С планом мести вместо сердца.

Он качает головой.

— Нет.

— Нет?

— Ты поцеловала меня. Под яблоней. Это была не Мирослава.

Меня прошивает током. Он прав. Чёрт возьми — прав.

Тот поцелуй — это была Оксана. Та девочка, которая любила его. Которая верила. Которую я хоронила пятнадцать лет — и не похоронила.

— Она жива, — говорит он. — Внутри тебя. Я её видел.

— Ты видел слабость.

— Я видел — тебя. Настоящую.

Тишина.

За окном — Москва. Огни, машины, жизнь. Мир, который продолжается — несмотря ни на что.

— Расскажи мне, — говорит он. — Про Алёшу. Про... про те шестнадцать минут.

Горло сжимается.

— Зачем?

— Потому что он — мой сын. И я хочу знать.

Я закрываю глаза.

Вижу — как вчера. Тюремную больницу, железную кровать, лампу над головой. Боль, которая разрывала тело. Крик — тонкий, слабый.

И — его. Маленького, красного, с серыми глазами.

— Он был красивым, — говорю я. — Похож на тебя. Глаза — твои. Подбородок с ямочкой — твой. Только нос — мой.

Александр слушает. Не перебивает.

— Он не плакал. Смотрел на меня — серьёзно, как будто понимал что-то. Держал меня за палец. Так крепко — для такого маленького.

Слёзы текут. Я не вытираю их.

— Я рассказывала ему сказку. Про воробья и великана. Не успела закончить. Его забрали — реанимировать. А потом... потом сказали, что сердце.

— Какое сердце?

— Врождённый дефект. Они не знали — нет оборудования. Он умер у них на руках.

Тишина.

Долгая, бесконечная.

— Я даже не успела попрощаться, — говорю я. — Не успела сказать, что люблю. Не успела...

Голос обрывается. Я плачу — впервые за годы, по-настоящему, навзрыд.

И — его руки. Вокруг меня. Он обнимает — осторожно, как что-то хрупкое. Как когда-то — давно, в другой жизни.

— Прости, — шепчет он. — Прости, прости, прости...

Я плачу в его плечо. Как не плакала пятнадцать лет. Вся боль, весь страх, вся ненависть — выходят наружу. Вместе со слезами, с криком, с дрожью.

Он держит меня.

Крепко, молча.

Как должен был — тогда.

Знаете, что такое прощение?

Не забвение — это невозможно. Не