Измена. На острие боли - Виктория Снежинская Страница 17

Страх.

Неизвестность.

Ожидание удара.

— Продолжай следить, — говорю я.

— Само собой.

Связь обрывается.

Я подхожу к окну. Москва под ногами — ноябрьская, серая. До Нового года — полтора месяца.

Полтора месяца — чтобы закончить начатое.

Вечером — ужин с Александром.

Снова ресторан. Снова приватный кабинет. Снова — его глаза напротив.

— Вы были в галерее жены, — говорит он. — Она упоминала.

— Да. Купила картину.

— «Кровь памяти»?

— Вы знаете?

— Элина рассказала. Сказала — вы странная.

Я улыбаюсь.

— Это комплимент?

— Не уверен.

Он смотрит на меня. Тем взглядом, от которого холодеет внутри. Изучающим, проникающим, видящим.

— Вы напоминаете мне кого-то, — говорит он вдруг.

Сердце пропускает удар.

— Кого?

— Не знаю. Не могу понять. Что-то в жестах... В том, как вы держите голову.

Я замираю. Жду.

— Была женщина, — продолжает он. — Давно. Она тоже... — он осекается. Качает головой. — Неважно.

— Расскажите.

— Нет.

— Почему?

— Потому что больно.

Его голос — тихий, надломленный. Не голос бизнесмена. Голос человека, который всё ещё любит.

Меня.

Он всё ещё любит меня.

Мёртвую. Преданную. Забытую.

Ненависть вспыхивает — и тут же гаснет. Остаётся что-то другое. Что-то, чему я не хочу давать имени.

— Иногда, — говорю я медленно, — боль — это всё, что нам остаётся от любви. Единственное доказательство, что она была настоящей.

Он смотрит на меня. Долго, молча.

— Вы странная женщина, Мирослава Веснина.

— Знаю.

— И опасная.

— Тоже знаю.

Он улыбается. Впервые за вечер — по-настоящему.

— Мне это нравится.

Ночью — снова бессонница.

Я лежу в темноте и думаю о нём.

О его глазах — тех же, что пятнадцать лет назад. О его голосе — том же, что шептал мне на ухо: «Я люблю тебя, воробей». О его руках — тех же, что держали меня.

Он не изменился.

Постарел, поседел, ожесточился — но внутри остался прежним. Человеком, который любил. Который верил. Который был обманут.

Как и я.

Мы оба — жертвы. Оба — сломаны. Оба — преданы.

Разница только в одном.

Я знаю правду.

Он — нет.

И когда узнает...

Что тогда?

Простит ли — тех, кто солгал?

Простит ли — себя?

Я не знаю.

Но скоро — узнаю.

ГЛАВА 9

Александр Время: Настоящее, конец ноября 2025

Я схожу с ума.

Другого объяснения нет. Сорок пять лет, владелец империи, человек, который контролирует всё — и я схожу с ума из-за женщины.

Не из-за жены. Не из-за любовницы. Из-за делового партнёра, которого знаю меньше двух месяцев.

Мирослава Веснина.

Я думаю о ней постоянно. Просыпаюсь — и первая мысль о ней. Засыпаю — и последняя. Между совещаниями, между звонками, между вдохами — она. Её лицо. Её голос. Её руки — тонкие, с длинными пальцами, которые двигаются так знакомо.

Это ненормально.

Это опасно.

Это — единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым.

Ноябрь подходит к концу. Москва готовится к зиме — серая, промозглая, с первым снегом, который тает, не долетая до земли. Я еду на встречу с ней — третью за неделю, пятую за месяц. Формально — обсуждаем проект. Фактически...

Фактически — я ищу любой повод, чтобы увидеть её.

Ресторан. Наш ресторан — так я уже думаю о нём. Тот же столик, тот же вид, тот же официант.

Она ждёт. Сидит у окна, смотрит на улицу. Профиль — чёткий, как вырезанный из камня. Платиновые волосы, тёмное платье. Ни украшений, ни макияжа — только она сама. Этого достаточно.

Я останавливаюсь у входа. Смотрю на неё — пока она не видит.

И чувствую то, чего не чувствовал пятнадцать лет.

Голод.

Не сексуальный — другой. Голод по чему-то настоящему. По взгляду, который видит тебя насквозь. По голосу, который говорит правду. По человеку, рядом с которым ты — не маска.

Оксана давала мне это.

Потом она умерла.

И я перестал чувствовать.

А теперь — снова. Из-за женщины, которую едва знаю. Которая появилась из ниоткуда. Которая смотрит так, будто знает обо мне всё.

Это пугает.

И притягивает — до дрожи в коленях.

— Опаздываете, Александр Дмитриевич.

Её голос — низкий, с хрипотцой. Как всегда.

— Пробки.

— Ложь.

Я сажусь напротив. Она смотрит на меня — прямо, без улыбки.

— Вы стояли у входа три минуты. Я видела.

Чёрт.

— Любовались? — спрашивает она. В голосе — ирония.

— Думал.

— О чём?

— О вас.

Пауза. Она не отводит взгляда. Не смущается. Просто смотрит.

— И к какому выводу пришли?

— Что вы — загадка.

— Все женщины — загадки.

— Не все. Большинство — открытые книги. Предсказуемые, простые. Вы — нет.

Она берёт бокал. Вино — красное, густое. Подносит к губам, не пьёт.

— Может, я просто хорошо притворяюсь.

— Может. Но я не думаю.

— Почему?

— Потому что притворщики не смотрят так.

— Как?

— Как люди, которые много страдали.

Её рука дрогнула. Вино плеснуло к краю бокала. Она поставила его — медленно, осторожно.

— Вы слишком наблюдательны, Александр Дмитриевич.

— Только с вами.

Снова пауза. Снова — этот взгляд. Я чувствую его кожей, костями, нутром. Он проходит насквозь, выворачивает наизнанку.

— Зачем вам это? — спрашивает она тихо.

— Что?

— Знать меня. По-настоящему.

Я молчу. Думаю. Честный ответ — или безопасный?

— Потому что рядом с вами я чувствую себя живым, — говорю я наконец. — Впервые за очень долгое время.

Её лицо не меняется. Но что-то мелькает в глазах — быстро, как вспышка. Боль? Гнев? Надежда?

Я не успеваю понять.

Она отворачивается к окну.

— Это опасно, — говорит она.

— Знаю.

— Для нас обоих.

— Знаю.

— И всё равно...

— Да. Всё равно.

Мы не обсуждаем бизнес.

Сидим, пьём вино, разговариваем — о книгах, о музыке, о городах, которые видели. Она много путешествовала — говорит. Я не уверен, что это правда. В её историях — пробелы, которые она заполняет слишком гладко.

До 2010 года — пустота.

Моя служба безопасности нашла это. Никаких следов, никаких записей. Как будто её не существовало.

— Где вы были до 2010 года? — спрашиваю я вдруг.

Она замирает. На секунду — не больше.

— Путешествовала.

— Пятнадцать лет?

— Пятнадцать лет.

— Без следов? Без документов? Без единой фотографии в интернете?

Пауза. Долгая, тяжёлая.

— Вы проверяли меня, — говорит она. Не вопрос — констатация.

— Да.

— Нашли что-то интересное?

— Пустоту. Это интереснее всего.

Она берёт бокал. Допивает вино — одним глотком.

— Некоторые люди исчезают, Александр Дмитриевич. По разным причинам. Иногда — по своей воле. Иногда — нет.

— И какой ваш случай?

Она смотрит на меня. Долго, прямо.

— Второй.

Меня прошивает холодом. Кости ломит, горло пересыхает.

— Что случилось?