Развод. Грязными ногами по душе - Данна Леднива Страница 11

«иди ко мне», просто «хорошо», как отвечают, когда просят передать соль. Мы идём в спальню, он садится на край кровати, я стою перед ним, он поднимает руки, расстёгивает бретельки, кружево падает на пол, он смотрит на моё тело — спокойно, без желания, без отвращения, просто смотрит, как смотрят на вещь, которую нужно использовать. Мы ложимся, он целует меня — сухо, коротко, его губы холодные, его руки механические, он делает всё правильно, как человек, который знает, что нужно делать, но не чувствует ничего, это функция, супружеский долг, галочка в списке дел. Я закрываю глаза, я пытаюсь представить, что он тот майор с плаца, что ему тридцать один, что он только что из горячей точки, что он смотрит на меня так, как смотрел тогда — с интересом, с желанием, с чем-то, что больше желания, но я не могу, я вижу его, теперешнего, с шрамом, который побледнел, с глазами, которые смотрят сквозь меня, с руками, которые делают своё дело, но не чувствуют моего тела. Он входит в меня, и я не чувствую ничего — ни боли, ни удовольствия, ни близости, я как кукла, я как функция, я железобетонная конструкция. Он кончает быстро, как человек, который хочет, чтобы это закончилось, как человек, который думает о другом, скатывается с меня, ложится на спину, смотрит в потолок. Я лежу рядом, смотрю на его профиль, на шрам над бровью, на морщины, которых не было пятнадцать лет назад, на седину в висках, которой не было пять лет назад, он поворачивается ко мне спиной: «Ты в порядке?» «Да, устал». «Хорошо, спи». Он засыпает через минуту, я слышу, как меняется его дыхание. Я встаю, надеваю халат, иду в ванную, закрываю дверь, включаю воду — горячую, так горячую, что кожа краснеет, встаю под струю и плачу — тихо, без звука, только слёзы, горячие, солёные, смешивающиеся с водой, я плачу не о нём, не о ней, я плачу о себе, о той женщине, которая стояла на плацу пятнадцать лет назад и думала, что нашла скалу, о той женщине, которая верила, что любовь это навсегда, о той женщине, которая не знает, как жить дальше. Я плачу долго, пока вода не становится холодной, пока кожа не покрывается мурашками, пока внутри не остаётся ничего — только пустота, чистая, звенящая пустота. Я выключаю воду, вытираюсь, надеваю халат, возвращаюсь в спальню, Олег спит, на спине, рот чуть приоткрыт, он выглядит старым — не сорокашестилетним, старым, уставшим, выгоревшим. Я ложусь рядом, не прижимаюсь, не целую, просто ложусь, лежу с открытыми глазами, и я знаю, что он не мой, знаю, что он никогда не будет моим, знаю, что кружевное бельё за тридцать тысяч это не вернёт его, что душ под горячей водой не смоет то, что между нами случилось, что я опоздала — может, на год, может, на пять, может, на пятнадцать лет, с того самого плаца, когда я влюбилась не в него, а в его функцию, в его силу, в его цельность, я любила не Олега, я любила идею Олега, а настоящий Олег — настоящий, с его депрессией, с его Колтрейном, с его страхом — настоящий Олег был не со мной, он был один, даже когда был рядом. Я закрываю глаза, и завтра понедельник, завтра Елена вступает в должность, завтра я буду платить ей сорок процентов больше, завтра я буду смотреть, как она приносит мне кофе, завтра я буду улыбаться, но сегодня я плакала, сегодня я была слабой, сегодня я была женщиной — не начальником, не функцией, не железобетонной конструкцией, просто женщиной, которую предали, и это самое страшное, потому что я больше не могу быть слабой, я не имею права, я должна встать, должна идти, должна выиграть. Я засыпаю под утро, и мне снится плац — сапоги бьют по асфальту, раз, два, раз, два, молодой Олег идёт во главе роты, он поворачивает голову, смотрит на меня, улыбается. Я просыпаюсь от собственного крика, Олег спит рядом, не слышит, я сижу на кровати, дыхание сбивчивое, руки холодные, на часах пять тридцать, пора вставать, пора быть Анной Сергеевной, пора быть железобетонной. Я встаю, иду в ванную, умываюсь холодной водой, смотрю в зеркало — женщина в зеркале не плачет, женщина в зеркале спокойна, женщина в зеркале готова. Я одеваюсь, крашу губы — впервые за долгое время, красной помадой, тёмно-красной, цветом, который я не носила десять лет, выхожу из дома в шесть утра, на улице холодно, я иду к машине, каблуки стучат по асфальту — раз, два, раз, два, как сапоги на плацу, я сажусь в машину, завожу двигатель, еду на работу, я Анна Сергеевна, я замдиректора департамента, я королева, и я больше не плачу.

Глава 5

Ноябрь выдаётся дождливым, таким, когда небо не просто плачет, а выдавливает из себя всё, что накопилось за лето, и асфальт блестит чёрным лаком, а дворники на лобовом стекле работают без остановки, и всё равно видимость метров двадцать, не больше. Я еду на объект, тот самый, на Ленинском проспекте, где бригада Олега монтирует оборудование для нового корпуса, и я еду не потому, что должна, а потому, что хочу, хочу увидеть его в его среде, хочу понять, каким он бывает, когда его нет рядом со мной, хочу и это самое страшное, хочу поймать его на чём-то, что подтвердит мои подозрения, или, наоборот, рассеет их, как туман рассеивается утром, когда солнце поднимается над горизонтом. Я знаю, что это глупо, ехать за сто километров, чтобы увидеть то, что можно увидеть, просто спросив, но я не спрашиваю, потому что я уже не верю словам, я верю только тому, что вижу своими глазами, тому, что можно потрогать, зафиксировать, сохранить в памяти как улику.

Дорога занимает полтора часа, я выезжаю в семь утра, чтобы успеть к началу работ, и на трассе пусто, только редкие фуры проносятся мимо, обдавая меня брызгами из луж, и я еду медленно, потому что видимость плохая, и потому что я думаю о Кирилле, который вчера опять не разговаривал со мной за ужином, о Елене, которая сегодня принесёт мне кофе и будет улыбаться той самой улыбкой, которая означает «я знаю что-то, чего вы не знаете», об Олеге, который сейчас, может быть, уже на объекте, пьёт кофе из термоса, проверяет сметы, разговаривает с рабочими, и