Осколки первой любви. Его наваждение - Лена Бонд Страница 9

Больница встречает давящими светло-зелеными стенами и резким запахом хлорки и антисептика. Сразу бегу в регистратуру, где приветливая женщина с усталыми глазами внимательно выслушивает меня, а потом сверяется с компьютером.

– Неврологическое отделение, третий этаж, палата триста двенадцать, – произносит она и указывает на лифт справа от регистратуры. – Но учтите, приемные часы заканчиваются через пятнадцать минут.

Киваю и спешу к лифту. Пока еду наверх, пытаюсь привести себя в порядок. Достаю зеркальце, поправляю растрепавшиеся волосы, проверяю, не размазалась ли тушь. Мама не должна видеть, что я расстроена. Ей сейчас нужна моя поддержка, а не мои проблемы.

И вот я на месте. Третий этаж. Длинный коридор с одинаковыми дверями. Надеваю бахилы, следую указателям и наконец нахожу нужную палату. Останавливаюсь перед дверью, как перед пропастью, и делаю глубокий вдох. Выдох. Еще один вдох. И осторожно открываю дверь.

В палате шесть коек, и все они заняты. Запах лекарств ощущается здесь сильнее, чем в коридоре, смешиваясь с ароматом больничной еды и той неуловимой ноткой безнадежности, которая присутствует только в больницах. Я сразу нахожу взглядом маму – она лежит у окна, глядя в одну точку на потолке.

Сердце сжимается так больно, словно его стиснули в кулаке. Мама выглядит такой маленькой, такой беззащитной в этой больничной постели, такой хрупкой. Ее всегда пышные волосы теперь безжизненно разметались по подушке. Одна сторона лица застыла неподвижной маской. Руки сложены на груди, но левая приняла странное, неестественное положение.

Не такой я представляла себе долгожданную встречу, но болезнь не спрашивает разрешения, когда врывается в жизнь. Беру себя в руки и подхожу к кровати. Мама медленно, с видимым усилием поворачивает голову в мою сторону. Ее глаза расширяются, в них вспыхивает узнавание, а затем они наполняются слезами, блестящими в тусклом больничном свете. Она пытается поднять правую руку, и я вижу, каких титанических усилий ей это стоит. Левая же безжизненно покоится поверх одеяла, словно чужая.

Опускаюсь на колени рядом с кроватью и бережно беру ее ладонь в свои. Она такая теплая, такая родная – рука, которая гладила меня по голове, когда я болела, рука, которая учила меня готовить еду и заплетать косы.

– Мама, мамочка, я приехала к тебе, – шепчу я, прижимая ее руку к своим губам. Горячие слезы, которые так старательно сдерживала весь день, теперь свободно текут по моему лицу, обжигая кожу и оставляя за собой соленые дорожки. – Прости, пожалуйста, что я так поздно. Теперь все будет хорошо, я с тобой, я рядом…

Мама пытается что-то сказать, но из ее рта вырывается только нечленораздельное мычание. Она хмурится, ее глаза наполняются отчаянием, и она начинает плакать сильнее. Вижу ее беспомощность, ее разочарование от невозможности выразить свои мысли, и мое сердце разрывается на части.

– Все хорошо, мамочка, – говорю я, пытаясь успокоить ее и себя. – Не волнуйся, мы найдем способ.

Сразу же вспоминаю про блокнот и ручку, которые меня попросила купить Лера, и судорожно достаю их из рюкзака, чтобы отдать маме.

– Вот, напиши, что хочешь сказать.

Аккуратно вкладываю в ее пальцы ручку и держу блокнот, чтобы ей было удобнее. Мама неуверенно протягивает руку к чистому листу бумаги. Ее пальцы дрожат, пока она медленно, с видимым усилием выводит буквы. Когда она заканчивает, я вижу два слова, от которых мне становится не по себе. Неровным, дрожащим почерком, совсем непохожим на ее обычный аккуратный, в блокноте написано:

Прости меня.

Глава 5. Анна Богданова

Эти два слова пронзают меня насквозь, словно пара острых кинжалов. За что мама просит прощения? За то, что заболела? За то, что мне пришлось вернуться в город, который я не хотела больше видеть?

– Мамочка, – осторожно обнимаю ее, боясь причинить боль. – Тебе не за что извиняться. Это я должна просить у тебя прощения. За то, что не звонила так часто, как должна была, за то, что ни разу не приезжала к тебе за эти пять лет, хотя могла…

Мама качает головой, и слезы струятся по ее щекам с новой силой. Я прижимаюсь губами к ее лбу, жадно вдыхая самый родной в мире аромат – запах детства, запах абсолютной защищенности. Даже сквозь стерильную больничную атмосферу, сквозь запах лекарств она все равно пахнет собой. Моей мамой.

– Я останусь в городе, рядом с тобой, пока ты не поправишься, – шепчу я, бережно перебирая ее поредевшие волосы. – Буду приходить каждый день, а потом заберу тебя из больницы. Мы будем жить вместе, будем заниматься, делать необходимые упражнения. Я буду возить тебя на процедуры. Ты поправишься, мамочка. Я тебе обещаю. Все обязательно будет хорошо.

Она смотрит на меня с такой любовью, с такой благодарностью, что становится сложнее дышать от стеснения в груди. В этот миг понимаю, что поступила правильно, вернувшись в город. Я ведь не могла по-другому. Несмотря на раздирающую боль воспоминаний, несмотря на призраки прошлого, несмотря на Руслана. Все меркнет и теряет значение, когда на чаше весов – жизнь и здоровье моей мамы.

Она снова тянется к ручке, но в этот момент дверь распахивается, и в палату заходит медсестра:

– Время посещений закончилось. Вам пора уходить.

Я киваю, достаю из рюкзака влажные салфетки и несколько баночек детского пюре, аккуратно расставляя их на прикроватной тумбочке. Закидываю рюкзак за спину и наклоняюсь, чтобы поцеловать маму на прощание:

– Я приду завтра, рано утром. Принесу твой любимый йогурт с черникой и сама покормлю тебя. Отдыхай, набирайся сил, моя родная.

Мама пытается улыбнуться искривленным ртом, и эта неловкая попытка снова разбивает мое сердце. Мысленно успокаиваю себя, что все будет хорошо, мы с мамой со всем справимся. На выходе из комнаты указываю медсестре на детское питание и почти умоляю покормить маму, когда она проголодается. Спускаюсь в регистратуру и спрашиваю, могу ли я поговорить с доктором Соколовым.

– Андрей Владимирович уже ушел, – отвечает женщина, глядя на часы на стене. – Его рабочий день закончился. Он будет завтра с восьми утра.

Я киваю, чувствуя, как что-то внутри меня обрушивается вниз. Я так надеялась поговорить с ним уже сегодня, узнать больше о состоянии мамы, о прогнозах, о том, что нас ждет дальше.

– Я поняла, спасибо, – произношу я с вынужденным смирением и отхожу от стойки.

Понимаю, что не могу заставить себя покинуть больницу, поэтому опускаюсь на металлическую белую лавочку в коридоре, напротив огромного окна. Мысль о возвращении в свою бывшую квартиру, где мама делила пространство