Осколки первой любви. Его наваждение - Лена Бонд Страница 82

– Зачем ты так? – только и могу спросить я, чувствуя, как горячие слезы жгут глаза.

– Просто уйди. – Его голос звучит устало и безразлично. – И не надо меня навещать. Это все.

– Что вы здесь делаете?! – раздается возмущенный голос за моей спиной.

Я оборачиваюсь и вижу разъяренную медсестру, которая смотрит на меня с негодованием.

– Как вы сюда попали? Здесь нельзя находиться посторонним! – Она подходит ко мне и берет за локоть. – Немедленно покиньте помещение!

– Простите, – бормочу я, бросая последний, отчаянный взгляд на Руслана, который демонстративно отворачивается к стене. – Я уже ухожу…

Женщина выводит меня из реанимации, продолжая отчитывать за нарушение правил. Но я не слушаю ее.

В коридоре я сталкиваюсь с Алесей, которая вскакивает с лавки при виде меня.

– А ты что здесь делаешь? – бросает она мне, окидывая презрительным взглядом.

– Не твое дело, – огрызаюсь я, пытаясь пройти мимо.

Но Алеся хватает меня за руку, останавливая.

– Вот смотрю я на тебя и не могу понять, что Руслан в тебе нашел? – шипит она. – Все поменялось, когда ты свалилась на нас, как снег на голову. Ни у кого в «Титане» нет таких привилегий, как у тебя. Что в тебе такого особенного? Ты же ни о чем.

Ее слова, пропитанные завистью и злобой, вонзаются в самое уязвимое место моей души. Возможно, в другой ситуации я бы промолчала, проглотила обиду, но сейчас, когда все нервы оголены, я не могу сдержаться.

– В отличие от тебя, я хотя бы не унижаюсь, чтобы понравиться мужчине, – отчеканиваю я, глядя ей прямо в глаза. – Может, дело в этом? Подумай на досуге.

Я вырываю руку из ее хватки, разворачиваюсь и ухожу, слыша, как она осыпает меня проклятиями. Но мне все равно – ее слова не могут причинить больше боли, чем холодный взгляд Руслана. Я выхожу из больницы на дрожащих ногах, чувствуя себя опустошенной и разбитой. Как бы там ни было, Руслан жив, и это главное. А с остальным я как-нибудь разберусь…

* * *

Через час ключ поворачивается в замке с привычным щелчком, и я захожу в квартиру. В воздухе витает ощущение перемен – неуловимое, но такое отчетливое для меня. Из спальни доносятся приглушенные звуки – шорох одежды, скрип выдвигаемых ящиков. Я глубоко вдыхаю, собирая всю свою решимость, и иду прямо туда.

Застываю в дверном проеме, словно на краю пропасти. Кирилл стоит спиной ко мне, методично складывая футболки в открытый чемодан на кровати. Его движения точные, выверенные – он всегда был педантичен в таких вещах. Каждая футболка аккуратно сворачивается, каждая вещь занимает свое место. Словно он собирает не вещи, а свою жизнь, которая рассыпалась на части.

– Привет, – тихо произношу я, едва узнавая свой голос.

Кирилл оборачивается, и в его глазах вспыхивает такая острая, неприкрытая боль, что становится трудно дышать.

– Привет, – безразлично отвечает он и возвращается к своему занятию.

Это равнодушие ранит сильнее, чем если бы он кричал или обвинял меня. Мы были вместе четыре с половиной года. Почти пять лет совместных планов, надежд, мечтаний. А теперь все рассыпается, как карточный домик, и я – та, кто убрала ту самую карту из его основания.

Прислоняюсь к дверному косяку, чтобы не упасть. Ноги вдруг стали ватными. Я никогда не хотела причинять Кириллу боль, но продолжать эту ложь, обманывая его и себя, было бы еще более жестоко.

«Лучше сейчас сорвать пластырь, чтобы рана постепенно подсыхала и затягивалась, чем держать его на коже, позволяя гноиться тому, что под ним», – лихорадочно повторяю про себя, но эта мудрость сейчас звучит пустой и бесполезной.

– Кирилл, – мой голос дрожит, – прости меня. Пожалуйста, прости…

Он продолжает складывать вещи, словно не слышит меня. Его лицо остается непроницаемым, только желваки на скулах выдают напряжение. Я вижу, как он берет худи, который я подарила ему на прошлую годовщину отношений, и после секундного колебания кладет его в чемодан.

Внезапно Кирилл резко швыряет шорты, которые держал в руках, и тяжело опускается на край кровати. Его взгляд, полный такой невыносимой тоски и боли, пригвождает меня к месту.

– Это он, да? – Его голос звучит надломленно, хрипло. – Твой босс. С ним ты мне изменила?

Вопрос бьет наотмашь. Я могла бы соврать в очередной раз, придумать что-то, но ложь уже причинила слишком много боли. Кирилл заслуживает правды, какой бы горькой она ни была.

Я медленно киваю, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

– Все не так, как ты думаешь, – тихо говорю я. – Это гораздо сложнее.

Кирилл скрещивает руки на груди, пытаясь защититься.

– Объясни мне, – требует он. – Я хочу знать все.

Делаю глубокий вдох. Слова даются с трудом, но я заставляю себя говорить.

– Мы с Русланом… мы знали друг друга раньше. До того, как я уехала в Москву, – начинаю я, чувствуя, как каждое слово причиняет боль нам обоим. – Мы встречались. Это было давно, но…

Я замолкаю, подбирая слова.

– Между нами ничего такого не было сейчас, – продолжаю я. – Но я поняла, что до сих пор люблю его.

Горькая усмешка искажает мои губы.

– Хотя теперь это не имеет никакого значения. Он не хочет меня видеть. Когда я пришла к нему в больницу, он просто прогнал меня.

Кирилл молчит, переваривая услышанное. Его лицо меняется – от гнева к замешательству, потом к какому-то странному, болезненному пониманию. Он встает и подходит ко мне. Я не ожидаю этого, когда он опускается передо мной на колени и берет мои руки в свои.

– Аня, – его голос вдруг становится мягким, почти умоляющим, – давай уедем в Москву. Начнем все заново. Я никогда не стану упрекать тебя им, клянусь.

Я смотрю на него с недоумением. Такого я точно не ожидала.

– Мы заберем твою маму, – продолжает он с возрастающим энтузиазмом. – Я люблю тебя, Ань, я готов забыть все, что слышал. Дай нам второй шанс. Все наладится, я обещаю.

Его слова разрывают мое сердце на части. Кирилл – прекрасный человек, он не заслуживает этого кошмара. Не заслуживает моего предательства, моей нерешительности, моей любви к другому. Слезы, которые я так отчаянно сдерживала, наконец прорываются горячим потоком.

– Я не могу, – шепчу я, отчаянно качая головой. – Я не хочу уезжать отсюда. Здесь мой дом, Кир. Я и так отсутствовала долгих пять лет.

Я смотрю в его глаза, полные надежды, и ненавижу себя