Осколки первой любви. Его наваждение - Лена Бонд Страница 49

Я зажмуриваюсь, вспоминая мамино лицо, когда она говорила мне правду. А потом ей стало плохо, и я кричала во все горло, умоляя работников реабилитационного центра нам помочь. Я до сих пор физически ощущаю, как мама обмякла в моих руках, словно сломанная марионетка.

Врачи сказали, что все нормально, участки мозга не пострадали на этот раз. Но что, если они ошибаются? Что, если будет откат? Я читала, что так бывает – когда кажется, что все хорошо, а потом внезапно становится хуже, и человек умирает.

И все из-за моего гребаного брата, который распустил руки. Мама увидела, как он ударил свою жену, и это стало последней каплей. Первый инсульт. А теперь, когда она рассказала мне правду о нем, о себе, обо мне, едва не случился второй.

Мама сказала, что отец Стаса был жестоким человеком. Неужели он обижал ее? Видимо, она поняла, что он унаследовал от него эти черты. Скорее всего, есть что-то еще, и со временем я узнаю всю правду. Но теперь я знаю, что этот человек не мой отец. Мужчина, которого я видела только на фотографиях, о котором никогда не слышала плохого слова, мне никто. Чужой человек с чужой фамилией.

Значит, где-то существует мой настоящий отец. Человек, чья кровь пульсирует в моих венах, чьи гены я ношу в каждой клетке своего тела. Знает ли он обо мне? Думал ли хоть раз, что у него есть дочь? Или для него я – лишь ошибка молодости, о которой лучше забыть?

А еще Руслан. Теперь я знаю, что Руслан приходил к маме. Искал меня. Сказал, что любит. Что у него не было выбора, когда он бросил меня. Но что это значит? Что скрывается за этими словами? Какой такой выбор? Почему он не объяснил мне все тогда, когда я задыхалась и умирала от боли? Почему продолжает молчать сейчас, когда судьба снова столкнула нас лицом к лицу?

Дверь в комнату открывается почти беззвучно, и я улавливаю осторожные, крадущиеся шаги Кирилла. Матрас прогибается, когда он ложится рядом, а его рука – теплая и тяжелая – обвивает мою талию. Он прижимается ко мне сзади, и его горячее дыхание щекочет мою шею, вызывая волну неконтролируемого отторжения, которое я не могу ни объяснить, ни подавить.

– Что говорят врачи? – шепчет он, придвигаясь еще ближе, словно пытаясь раствориться во мне.

Я отодвигаюсь, создавая спасительное расстояние между нами. Сейчас я не выдержу ничьего прикосновения – даже его. Особенно его.

– Говорят, что все обошлось, – отвечаю я безжизненным голосом, невидящим взглядом сверля стену перед собой. – Но какое-то время она побудет под наблюдением врачей в больнице.

Кирилл улыбается – я не вижу его лица, но чувствую улыбку в его голосе, в его интонации, пропитанной предвкушением.

– Я рад, что с мамой все в порядке… Значит, пока она в больнице, несколько дней мы будем в квартире только одни…

Что-то внутри меня взрывается с оглушительной силой. Раскаленная лава ярости поднимается к горлу, и я резко подскакиваю, словно ужаленная.

– Тебя только это волнует?! – Мой голос срывается на пронзительный крик, полный боли и разочарования. – Моя мама опять в больнице, а ты думаешь о том, что мы будем одни в квартире?!

Кирилл отшатывается, его глаза расширяются от шока и непонимания.

– Аня, я не это имел в виду! Я просто…

Я не слушаю. Не могу слушать. Резко иду к шкафу и хватаю первое, что попадается под руку, – потертые джинсы и мягкий бирюзовый худи.

– Аня, пожалуйста, – Кирилл отчаянно пытается поймать меня за руку, но я выскальзываю из комнаты, словно призрак, и запираюсь в ванной, щелкнув замком.

Дыхание сбивается от возмущения и раздражения. Руки дрожат, когда я стягиваю с себя офисную одежду. Блузка, брюки – все летит в корзину для белья. Я натягиваю джинсы, худи, смотрю на свое отражение в зеркале. Кто эта девушка с бледным, изможденным лицом, с опухшими от слез глазами и спутанными волосами? Когда я успела превратиться в нее?

Кирилл барабанит в дверь, и его голос пропитан отчаянием:

– Аня, открой, пожалуйста! Я не это имел в виду. Я просто хотел сказать, что буду рядом, чтобы поддержать тебя.

Я распахиваю дверь и прохожу мимо него, не удостоив даже взглядом. Направляюсь к выходу, опускаюсь на пуфик в прихожей и начинаю механически зашнуровывать кроссовки.

– Куда ты собираешься? – В голосе Кирилла звенит паника, почти детская в своей беспомощности.

– Мне нужно побыть одной, – отвечаю, затягивая шнурки с такой силой, что они впиваются в пальцы.

– Ань, уже поздно. Куда ты пойдешь?

Я не отвечаю. Встаю, хватаю ключи, телефон и выхожу из квартиры, оставляя его стоять в дверях с растерянным выражением лица.

Сегодня вечером на улице снова прохладно. Ветер безжалостно забирается под худи, заставляя меня поежиться. Иду, не разбирая дороги, просто чтобы двигаться, чтобы не позволить мыслям догнать меня. Но они все равно настигают – безжалостные и острые, как осколки разбитого стекла, впивающиеся в самое сердце.

Ноги сами несут меня по знакомому до боли маршруту, и вскоре я оказываюсь перед дверями кафе, где работала в школьные годы и совсем недавно – всего две недели назад, хотя кажется, что прошла целая вечность. Сквозь широкие стеклянные окна видно, что внутри немного посетителей. Я толкаю тяжелую дверь и вхожу, словно возвращаюсь в единственное место, которое еще может дать мне ощущение дома.

Теплый воздух обволакивает меня, запах свежесваренного кофе и ванильной выпечки пробуждает воспоминания – почти счастливые и безмятежные. Мимо меня пробегает Алиса – с подносом в руках, в фирменном фартуке, с собранными в хвост волосами. Мы не виделись с того дня, как я уволилась.

Она замечает меня и улыбается, но улыбка быстро гаснет, когда она видит мое лицо.

– Аня? Что случилось?

– Почему ты сама принимаешь заказы? – спрашиваю я, игнорируя ее вопрос и цепляясь за любую возможность не говорить о себе.

Алиса вздыхает, и в этом вздохе – вся усталость долгого рабочего дня.

– Две официантки на больничном, одна уехала в отпуск. Работать некому, вот и приходится самой иногда прикрывать девочек. Садись туда. Я скоро подойду, только отнесу заказ. – Она кивает на уютный столик в дальнем углу.

Опускаюсь на мягкий велюровый диванчик и смотрю в окно. На улице стремительно темнеет, один за другим зажигаются фонари, окрашивая мир в призрачный желтоватый свет. Люди спешат домой – к семьям, к любимым, к нормальной, понятной жизни.