Школа. Никому не говори. Том 6 - Руфия Липа Страница 36

обязанность и меня, и отца доходить! Дом я строила, чтобы и ты, и брат в нём дружно жили, а не сбегали прочь куда подальше! Увидишь, Любушка: старость он доживать будет с голым задом, один, а ты его доходишь как сестра любящая. Для этого родные и нужны. Чтобы в трудную минуту руку помощи подать… Хватит реветь, всё же хорошо! Не убилась я – радуйся, а не горюй!

Юная особа в ответ шумно высморкалась в грязный носовой платок, что выпал из брошенной сумки и сиротливо валялся подле её ног.

– А за психушку помни! Элла – баба умная, херни не скажет! Смотрю я на тебя, и слова её каждый раз в ушах звенят: «Любка с ума сойдёт, будет в смирительной рубашке лежать!» Помни, что можешь загреметь, и виду, что с головой нелады, никому не показывай! Кто пронюхает – быстро в дурку тебя упечёт, несмышлёную доверчивую лохудру! Уж слишком ты глупая родилась! Безвольная, не в меня характером! Здоровье зато отменное, потому что грудью до трёх лет кормлена. А ума Бог не дал. Посмотри кто косо – губёхи обиженные дуешь! В школе не нравится… Ха! Меня по мальству соседка на всю округу в воровстве обвинила – я ей в отместку морковку на грядках выдергала и ботвой в землю засунула! Вот где характер! Не ныла из-за ерунды и на мать не дулась! Баловать некому было. Мама с рассвета до заката в колхозе, уставала вусмерть – не до потяканий было. Сразу она била – до усрачки, до посинения. И ничего – человеком я выросла! С большой буквы! Брат старший как издевался надо мною, знаешь? Всё переросла! Чем больше испытаний, тем крепче характер закаляется!

Григорьевна нахохлилась и, пожевав нижнюю губу, тоскливо добавила к своему бравому монологу:

– Если бы отец, вернувшись с войны, от водянки не помер, меня бы никто не обижал. Всё бы иначе сложилось…

Люба толком не знала бабушку по маминой линии – застала её лишь в начале своей жизни. Младенческих воспоминаний было крайне мало, чтобы описать Ульяну Филипповну. И тем не менее тихоня кое-что запомнила, хоть и говорила всем, что при жизни бабушку не застала.

Помнила, как бабуля качала её, обнимала на коленках и читала книжки. Как кормила конфетами из платочка. Слышала, как Шура бранилась на старушку за нелепые маразматические выходки, не прощала малейшую той оказию. В память накрепко вшились материны крики и нападки в адрес бессильного пожилого человека, не способного ни на здравые поступки и разговоры, ни на какую-либо самостоятельность вообще. Григорьевна орала, кидалась с кулаками на беспомощную бабульку, а она смиренно молчала в ответ, не в состоянии проявить былую власть над давно выросшей дочерью.

Если бы Александра сообразила спросить у Любы, долгожданного младшего ребёнка, что случилось в её жизни такого, отчего она жаждет бросить учёбу и сбежать подальше, поговорила бы по душам, пригрела, поняла, поддержала, приласкала вместо устроенной потасовки с воплями да издевательствами – всё бы получилось иначе. Но старшая Поспелова не умела сопереживать близким в нужные моменты, не могла. Она знала лишь те способы воздействия, которые применялись её покойной матерью. И, использовав бездумно старые, изжившие себя методы на запутавшуюся, тайно влюблённую несчастную дочь, женщина себе на будущее непроизвольно вырыла ещё глубже яму, в которой за родительскую жестокость и неразборчивость горько расплачивалась на закате лет усопшая Любина бабушка.

Глава 11

До Любиного сознания лишь через несколько дней докатилось понимание произошедшего тем злополучным сентябрьским вечером. Суть ссоры, как и её малейшие детали, испарились из памяти, словно талая лужа под палящим солнцем. Зато остались душегубной наградой фатальное чувство вины, вгонявшее в депрессию, да безвозвратный груз морального долга перед родительницей, у которой, казалось, невозможно было отмолить прощение.

Александра Григорьевна ходила по дому с фиолетовым запёкшимся шрамом на шее, словно с олимпийской медалью, – гордо, высоко задрав голову, будто самолично спасла от неминуемой гибели не одно поколение Амурских тигров. Лишь её лицо, с лихвой утонувшее в трагедии случившегося, без обиняков напоминало школьнице, какая же она безобразная дочь.

Они после ни разу не обсудили материнскую попытку повеситься. Да и зачем? Тихоня ужасно мучилась и неистово каялась, занимаясь в мыслях остервенелым самоедством. Товарный кассир упивалась драматизмом своего положения и выразительно молчала. Обе вернулись к прежней модели отношений: послушная, вечно неудобная, виноватая, беспрекословная дочь да усталая, всегда недовольная, загнанная тяготами горькой злой судьбы мать, навечно обиженная как на мир, так и на всех, кто попался ей под руку на нелёгком жизненном пути.

«Хорошо что я ничего не сказала про Имира. Она бы и меня убила, и убилась сама – никого бы не пожалела! Что я наделала? Что же наделала?!»

Уродливая полоса на родительской шее пугала её до дрожи, напоминая о непослушании. Ужас, что она жестоким поведением чуть не сгубила родную кровь, едва-едва не оказалась убийцей, отравлял существование и загонял в ад бесконечной вины ещё злее. А если бы у Шуры рука не дрогнула? Какой бы был позор! Весь город бы гудел, что мелкая неблагодарная дрянь довела несчастную маму до петли – и не было бы на белом свете ей места после такого преступления.

Ровно через неделю возле домика, заросшего плющом, встретились вновь ранним утром тихоня и отличник. Разговора не состоялось. Ибрагимов с первого взгляда всё понял и диалог вести не стал. Он в принципе ожидал отрицательного исхода, хоть и ставил мизерную надежду на Любину отвагу, в которую не так давно перестал верить. Парень хоть когда-то накрепко и заглотил девичью удочку с любовной наживкой, на самом деле по своей натуре не был романтиком.

Любе, позеленевшей от полученного стресса, с трясущимися обескровленными губами да глазами, красными от постоянного плача, больше всего хотелось, чтобы Имир, любимый Имир, который всегда подбадривал и поддерживал, сейчас оказался на её стороне. Чтобы обнял и приголубил. Чтобы сказал, что она в случившемся не виновата. Он был нужен ей как никогда.

Но брюнет, однажды преданный и оскорблённый, не способен был даже на каплю сочувствия, хоть и заметил разбитое состояние прошедшей первой любви. Учёный горьким опытом, он предпочитал предательство не прощать. Школьник, если и соизволял давать второй шанс, то делал это с такими процентами, что «прощённый» попадал в бесконечную кабалу, выплатить которую было почти невозможно.

Через пару минут Ибрагимов развернулся и пошёл своей дорогой. Люба не стала его ни звать, ни догонять. Выбрать между двух огней