Анатомия обмана - Татьяна Ларина Страница 178

***

– Я себя ненавижу! – промычала я в подушку и со злостью откинула ее на середину комнаты.

Электронные часы показывали без трех минут два. Чертово снотворное уже не действовало, а может быть, все дело в том, что у меня развилось привыкание? Таблетки мне прописали после выписки, но в аптеке не забрали рецепт, и я купила по нему еще одну пачку, когда первая кончилась. Сон – самое лучшее средство для того, чтобы пережить мучительные дни и невыносимо долгие ночи. Вся моя жизнь превратилась в ожидание момента, когда я смогу забыться в беспамятстве.

Филатов-старший действительно пришел в полицию с повинной и теперь ждал суда в камере. В освобождении под залог ему отказали. Весь Романовец встал на уши. Маме и бабушке стали докучать и папины бывшие коллеги, и ученики, и родители учеников. Многие из них твердили, что с самого начала не верили в его виновность и очень сочувствовали семье почившего школьного директора. Конечно же я в это не верила, потому как слишком хорошо помнила злобные комментарии на папиных страничках в соцсетях, холодный прием в школе и пустой зал на прощании. Может быть, кто-то из этой своры чувствовал свою вину и теперь хотел успокоить совесть, внушив нам, что никогда не считал папу убийцей, другие же просто пытались удовлетворить свое любопытство, разговорив меня, маму или бабушку. В результате мне ничего не оставалось, как отправить их на отдых. К сожалению, купить билеты на море уже не получилось, однако я присмотрела им неплохой пансионат на севере Московской области, сама же осталась в городе на случай, если полиция захочет связаться с кем-то из папиных родных.

Я не видела Илью с того дня, как оставила его одного в больничном дворе. Он сказал, что любит меня, а я в ответ молча ушла. Знал бы он, как сильно мне хотелось признаться, что я тоже люблю его, что он для меня – все, а просьба дать мне время – ничто иное, как плата за справедливость.

Спустя час, когда врач осмотрел меня, выдал рецепт на лекарства и подписал документы на выписку, Ильи уже не было. Он вернулся в Романовец. Один. Как я того и просила.

На следующий день после моего возвращения по городу поползли слухи, что в семействе Филатовых разразился скандал, а вечером ко мне пришла мама и рассказала, что Михаил Сергеевич сознался в двух убийствах. Мы долго обо всем говорили, плакали, вспоминали папу. Мне пришлось признаться в тех страшных открытиях, которые я сделала. Утром следующего дня о преступлениях Филатова-старшего уже знал весь город и даже в местной газете вышла разоблачительная статья о директоре завода.

Вместе с этой шумихой началась и активная пиар-кампания, которую возглавила лично Инна Михайловна. Она даже дала интервью районному телевидению, в котором призналась, что ее супруг был умелым манипулятором, а она просто-напросто любила отца своего единственного сына. Инна Михайловна озвучила сумму, которую собралась пожертвовать папиной школе, пообещала нам с мамой щедрую компенсацию, а также решила спонсировать обустройство сквера в нашем городе, который будет носить папино имя. У нее спросили о дальнейшей судьбе Камиллы, и Филатова уверила, что не оставит девочку и полностью оплатит лечение. На самом деле это было единственным, что меня на самом деле тревожило, я до последнего боялась, что каким-то образом мегера воспрепятствует лечению Камиллы.

Прошло еще пять дней, в интернете множились статьи по делу об убийстве Поляковой и гибели моего папы. Шумиха не шла на спад. Мама и бабушка паковали чемоданы, а я из последних сил делала вид, что справлюсь одна. И вот поезд унес их в Москву, где они должны были пересесть на электричку до санатория, а я побрела в местную аптеку, чтобы купить еще одну пачку снотворного. Тем же вечером я забылась сладостным сном и, проснувшись к полудню, поняла, что лучше бы не просыпалась. На тумбочке лежал блистер с одной пустой ячейкой, я потянулась за ним, выдавила таблетку и проглотила ее без воды. Это было три или четыре дня назад. Может быть, пять или шесть… В голове все смешалось.

Я просыпалась ненадолго, проверяла телефон, где неизменно маячили сообщения от мамы, отвечала ей, иногда выпивала чашку чая, если от голода сводило живот – съедала что-нибудь, что находила в кладовке – холодильник давно опустел, и снова засыпала. На самом деле я ждала, что Илья объявится. Сначала – когда стало известно про Филатова, и потом с каждой новой статьей, репортажем или интервью, но он молчал. Кажется, я его по-настоящему потеряла. Ведь Илья предупреждал, чтобы я не играла его чувствами и не смела причинить боль Алисе. Я даже не знала, что он ей сказал обо мне, и сможет ли она меня когда-нибудь простить. Иногда, когда становилось совсем невыносимо, и снотворное долго не действовало, я порывалась сама позвонить Илье, но всякий раз трусила. Зато Игорь обо мне не забыл.

Филатов звонил несколько раз, но я не брала трубку, тогда он стал писать. Его сообщения были длинными, пронизанными болью, тоской и разочарованием. От них мне становилось еще хуже, но я находила в себе силы набрать ответ и как-то его поддержать. Игорь просил о встрече, хотел прийти сам или звал на ужин, но я отказывалась и не только потому, что не было сил поднять себя с кровати: внутри меня появилось какое-то странное отторжение к этому человеку. Я винила его в крахе отношений с Ильей, но еще чувствовала нечто более сильное, какую-то необъяснимую антипатию.

Я часто прокручивала в голове разговор в больнице между мной и Филатовыми и всякий раз ловила себя на мысли будто что-то не так, что-то не сходится. Это ощущение я списывала на усталость и пережитый стресс. Возможно, следовало бы вернуться в те воспоминания с ясной головой, но это означало бы заново услышать подробности о папином убийстве. Вот и сейчас нечто неуловимое пронеслось в голове. Я будто упустила какое-то слово или фразу… Что же это было? Мое сознание затуманилось, я посмотрела на часы: прошло пятнадцать минут с моего пробуждения,