Развод с драконом. Я стала хозяйкой запретного леса - Маргарита Фуаро Страница 9

Кучер издал тонкий звук и сел обратно на пол.

Я тоже почувствовала, как холод пробежал по позвоночнику.

— Он передвинулся, — сказала я.

Матвей покачал головой.

— Нет. Это мы теперь внутри.

— Мы не входили.

— Для Глухолесья это неважно.

Очень хотелось сесть рядом с кучером и тоже тихо издать тонкий звук.

Вместо этого я подошла к Тимошу. Проверила лоб. Жар снизился, но слабость сильная. Пульс частый, но уже ровнее. Повязку надо менять. Переносить его опасно, но оставаться здесь, судя по лицам мужчин, ещё опаснее.

— Куда идти? — спросила я.

— В усадьбу, — ответил Матвей. — Если она примет.

— Усадьба ещё и выбирает гостей?

— В Глухолесье всё выбирает.

— Замечательно. Даже недвижимость с характером.

Север подошёл к Тимошу.

— Я понесу.

— Осторожно с ногой. Не трясти. И если он начнёт приходить в себя, не давать вставать.

— Я умею носить раненых.

— А я умею ругаться, если их носят неправильно.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Верю.

Матвей собрал со стены связки трав, сунул в сумку несколько тряпок и старую металлическую коробку. Я успела заметить внутри крючки, ножницы, пузырьки, иглы. Примитивно. Грязновато. Но уже что-то.

— Это лекарское? — спросила я.

— Было.

— Теперь будет снова.

Старик кивнул так, будто я не просто забрала коробку, а подписала военный союз.

Перед выходом я задержалась у ростка в полу.

Он был крошечный. Два листа, тонкий стебель, зелёное свечение по краям. Вокруг него камень потрескался, будто под ним билось маленькое сердце.

Я присела на корточки.

— Это из-за меня?

— Да, — сказал Север.

— Это плохо?

Он помолчал.

— Это невозможно.

— Я уже говорила, эта фраза у вас тут вместо диагноза.

Матвей подошёл ближе.

— За двадцать лет здесь ничего не росло. Даже плесень умирала. А ты пролила воду, и камень пустил лист.

Я коснулась пола рядом с ростком.

Сразу почувствовала боль.

Глухую, глубокую, как у человека с застарелым воспалением, который привык терпеть и уже не помнит, как бывает без боли.

Но рядом с ростком боль была слабее.

Там словно появилось дыхание.

— Лес болен, — сказала я.

Матвей резко втянул воздух.

Север застыл.

— Что? — спросила я.

— Так говорили только хранители Арвенна, — глухо произнёс старик. — Остальные говорили: проклят. Голоден. Зол. Мёртв.

— Болен не значит безопасен, — ответила я. — Больные тоже могут убить, если бредят, горят в лихорадке или их слишком долго не лечили.

Снаружи по стене сторожки прошёл шорох.

Тихий. Почти ласковый.

Будто кто-то провёл ладонью по камню.

Мы вышли.

Глухолесье приняло нас без звука.

Воздух был влажным и холодным. Пахло землёй, гнилыми листьями, грибами и чем-то сладковатым — неприятным, как запах больничной палаты, где давно не открывали окно. Под ногами пружинил мох. Ветви над головой переплетались так плотно, что небо исчезло.

Север шёл первым с Тимошем на руках. Матвей рядом, держа посох перед собой. Кучер плёлся позади, бормоча молитвы. Я шла посередине и старалась запоминать дорогу.

Бесполезно.

Стоило оглянуться — тропа исчезала.

Деревья переставлялись.

Нет, не так. Я не видела движения. Просто ещё мгновение назад между двумя стволами был проход, а теперь там сплошная стена коры.

— Оно не хочет, чтобы мы вышли, — прошептал кучер.

— Оно хочет понять, кто пришёл, — сказал Матвей.

— И как оно обычно понимает? — спросила я.

Старик не ответил.

Что тоже было ответом.

Мы прошли, наверное, минут десять. Или час. В Глухолесье время вело себя странно: то растягивалось, то сжималось. Несколько раз мне казалось, что мы уже проходили мимо одного и того же дерева — высокого, раздвоенного, с чёрным дуплом на уровне человеческой груди.

На третий раз из дупла раздался детский смех.

Кучер вскрикнул.

Север остановился.

— Не отвечать, — тихо сказал он.

— Я и не собиралась.

Детский смех повторился.

— Мамочка…

Я замерла.

Голос был тонкий, слабый, жалобный. И до ужаса похожий на те голоса, которые я слишком часто слышала на вызовах: дети с температурой, дети с болью, дети, которые не понимают, почему взрослые не могут сразу всё исправить.

— Ма-а-амочка…

Пальцы сами сжались.

Матвей резко схватил меня за рукав.

— Не ходи.

— Там ребёнок.

— Там память.

— Откуда вы знаете?

Север обернулся.

— Потому что живых детей в этой части леса нет.

Голос из дупла всхлипнул.

— Больно…

Я закрыла глаза.

Нечестно.

Это было нечестно.

Лес бил не страхом. Не чудовищами. Не кровью.

Он бил по самому больному месту.

По привычке идти туда, где зовут.

— Ева, — сказал Север.

Снова это имя.

Я открыла глаза.

Он смотрел на меня внимательно, жёстко, почти сердито.

— Если пойдёшь на голос, лес заберёт тебя в воспоминание. Оттуда не возвращаются.

— А если это не воспоминание?

— Тогда я ошибся, и мы все умрём позже.

— Утешили.

Детский голос стих.

Вместо него из дупла донёсся другой.

Женский.

Уставший.

Родной.

— Ева Сергеевна… вы приедете? Мне плохо…

Я перестала дышать.

Не потому, что стало страшно.

Потому что я узнала.

Тот самый вызов.

Пожилой пациент на окраине. Адрес, до которого я не доехала. Только голос был не мужской. Смешанный, сломанный, собранный из моей вины.

— Вы обещали, доктор…

Мир вокруг поплыл.

Север шагнул ко мне.

— Не слушай.

— Я не успела, — прошептала я.

— Что?

— Я не успела к нему.

Дупло потемнело. Внутри, в глубине, будто зажёгся тусклый свет подъезда. Старый лифт. Обшарпанные стены. Телефон в руке. Адрес на экране.

— Доктор… я жду…

Я сделала шаг.

Неосознанно.

Север поставил Тимоша на руки Матвею так быстро, что я не успела понять движение, и схватил меня за плечи.

— Это не твой мир.

— Он умер из-за меня.

— Ты не знаешь.

— Я ехала к нему.

— Ты умерла по дороге.

Слова ударили сильнее пощёчины.

Я застыла.

Север держал меня крепко, но не больно.

— Лес берёт вину, — сказал он тихо. — Тянет за неё, как за поводок. У каждого есть такая.

Я смотрела в дупло.

Голос больше не звал.

Теперь там была только темнота.

И в этой темноте что-то ждало, очень терпеливо.

— Как с этим бороться? — спросила я.

— Не отдавать ему то,