Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская Страница 84

Никто не видел, что внутри у меня каждый день медленно и безостановочно стирается грань между разумом и одной-единственной потребностью: найти ее.

Не вернуть себе. Нет, до такой степени я уже не врал. Просто — найти.

Сначала я искал способ снять метку.

Потом — способ выжить с ней.

Потом — путь на Землю.

Если уж быть честным до конца, к последнему я пришел не из благородства. Не потому, что хотел убедиться в ее счастье и великодушно отпустить. Тогда я был еще слишком далек от великодушия. Я искал путь туда, потому что во мне оставалось безумное, больное, глубоко унизительное для взрослого мужчины убеждение: если я еще раз увижу ее, если окажусь рядом не через книги, не через память, не через боль, а по-настоящему, то либо окончательно погибну, либо наконец освобожусь.

Слишком долго я не понимал, какой из этих двух исходов страшнее.

Переход дался мне не так, как давался когда-то Константину или Алине. Я шел не за любовью, не за спасением, не за своим домом. Я шел за концом болезни. И, возможно, именно поэтому разлом встретил меня как палач, а не как проводник. Меня вывернуло изнутри. Тело ломало так, будто оно заново решало, хочет ли вообще оставаться единым целым. Когда я пришел в себя на холодном камне какого-то сырого подземного перехода в их городе, первое, что я почувствовал, была тишина.

Не внешняя. Внутренняя. Метка исчезла. Не ослабла. Не отступила. Не стала фоновым эхом. Просто исчезла, будто кто-то одним движением вынул из меня раскаленный крюк, с которым я жил слишком долго и уже почти успел принять его за часть собственного позвоночника.

Я лежал тогда, не в силах сразу встать, и впервые за много месяцев понял, как звучат мои собственные мысли без нее.

Они были усталыми. Человеческими. И почти невыносимо пустыми. Потому что без метки осталась любовь. Вот это было, пожалуй, самым честным открытием всей моей жизни. Я не перестал любить ее, когда дракон наконец замолчал.

Не перестал даже тогда, когда впервые смог думать о ней без этого внутреннего приказа «верни», «догони», «не отпусти».

Просто любовь впервые стала моей, а не звериной. И потому — терпимой. Я нашел их не сразу.

Этот мир вообще плохо поддается поиску тем, кто привык мыслить через родовые линии, земли, титулы и прямые дороги. Здесь все было слишком хаотично, слишком плотно, слишком быстро. Люди неслись в странных железных коробках, говорили в маленькие светящиеся предметы, ели на ходу, жили друг у друга над головами в каменных коробках, не имевших ни башен, ни гербов, и при этом, кажется, совершенно не страдали от отсутствия величия. Я бы, возможно, возненавидел Землю, если бы не слишком быстро понял одну простую вещь: Алине здесь было легко дышать.

Одного этого оказалось достаточно, чтобы сдержать раздражение.

Когда я наконец вышел к набережной в Сочи и увидел море, то на секунду остановился просто потому, что оно было именно таким, как она когда-то описывала. Слишком живым. Слишком южным. Слишком свободным. Здесь воздух действительно пах солью, горячим камнем и той беспечной человеческой жизнью, к которой в моем мире относятся с подозрением, потому что не умеют ценить то, что не подчинено никому.

А потом я увидел их. Сначала — ребенка.

Мальчик лет пяти, темноволосый, быстрый, с совершенно бесстыдным счастьем на лице, улепетывал от волны так, будто вел с морем серьезные, но исключительно веселые переговоры. Я даже не понял сразу, что улыбаюсь. Просто поймал себя на этом уже после. Он был похож и на нее, и на Константина одновременно — ее живостью, его взглядом, который даже в таком возрасте умудрялся казаться осмысленным. Опасное сочетание. Очень красивое.

Потом я увидел самого Константина.

Он шел по кромке воды, босиком, в светлой одежде и выглядел так естественно в этой роли, что у меня внутри что-то болезненно, но спокойно сжалось. Не ревность. Уже нет. Скорее признание того, что некоторые мужчины действительно созданы не для власти, не для победы, не для громких жестов, а для этой тихой надежности, которая делает рядом с ними мир правильным.

И наконец — Алину.

Она сидела на полотенце у моря, смеялась, щурилась на солнце, говорила что-то мужу и сыну, и в этой женщине я с трудом узнавал ту, которую когда-то пытался удержать в своем мире. Не потому, что она изменилась до неузнаваемости. Наоборот. Потому, что здесь она была собой до конца. Без внутренней брони. Без настороженности. Без того постоянного напряжения, с которым жила в Эльмаре, даже когда начинала улыбаться.

Я смотрел на нее и понимал наконец то, что должен был понять куда раньше: я все это время пытался сделать ее частью своего мира, вместо того чтобы заметить главное — ее миром никогда не мог стать мой.

Чуть в стороне, под большим зонтом, лежал Эйдан.

Если бы я не знал, кто это, то, вероятно, не узнал бы вовсе. Мужчина лет тридцати пяти, крепкий, живой, с книгой в руке и таким выражением лица, будто его одновременно раздражает и радует вся происходящая вокруг семейная суета. Земля действительно приняла его иначе. Сбросила с него десятилетия, как старую кожу, и вернула не молодость даже, а силу жизни. Когда Алина тогда, ночью, говорила о его новом шансе, я счел это очередной красивой безумной фантазией человека, слишком упрямо верящего в невозможное. Теперь передо мной лежало доказательство, что она снова оказалась права.

Как и почти всегда в главном.

И только потом я заметил морху.

Лада разлеглась рядом с Эйданом на соседнем лежаке с таким видом, будто не просто занимает место, а официально контролирует весь пляжный участок как минимум до горизонта. За эти годы она успела вырасти, отяжелеть и приобрести ту основательную, почти возмутительную сытость в боках, которая бывает только у существ, слишком давно и слишком успешно любимых всей семьей сразу. В ней все еще оставалось что-то от прежнего лесного демона — кисточки на ушах, тяжелый хищный разрез глаз, ленивое внутреннее достоинство зверя, который при желании способен очень быстро напомнить о когтях. Но сейчас передо мной была не гроза северных лесов, а откормленная, теплая, совершенно земная катастрофа в пятнистой шкуре, лениво свесившая лапу с лежака и, кажется,