Иномирная акушерка ее величества - Юлия Зимина Страница 82

— Стража!

Голос Олдена резанул, как клинок.

Двери тут же распахнулись. В покои стремительно вошли двое стражей Ксандра.

Вдовствующая императрица цеплялась за сапоги сына, ее ухоженное лицо исказилось до неузнаваемости.

— Олден! Не уходи! Посмотри на меня, сын! Я ТВОЯ МАТЬ!

— Следите за ней, — глухо бросил император стражам, с трудом высвобождая ноги из ее цепких пальцев. — Никого не впускать. Никого не выпускать. 

— Олден!!! — крик вдовствующей императрицы летел ему вслед.

Он не обернулся.

Сдерживая стискивающую горло боль, император вышел из покоев. Тяжелые дубовые двери глухо захлопнулись за его спиной, отрезая истошные крики женщины, которую сегодня он навсегда вычеркнет из своей жизни.

61. Цена злодеяний

* Елизавета/ Нерия *

Утро выдалось неожиданно солнечным. Будто сами небеса хотели, чтобы каждый житель столицы своими глазами, при ярком и беспощадном свете, увидел, как наказывают ту, кто слишком долго и слишком жестоко играла чужими судьбами.

Мы с Ксандром стояли на небольшом каменном возвышении, в стороне от помоста. Отсюда хорошо была видна вся площадь — огромная, мощеная серым камнем, обычно служившая местом ярмарок и народных гуляний, но сегодня здесь пройдет другого рода мероприятие.

Людей было много. Они стояли так плотно, что между ними буквально не пройти. Горожане, ремесленники, торговцы, аристократы в дорогих плащах с золотой вышивкой… Все пришли посмотреть. Гул был такой, что закладывало уши: кто-то нервно перешептывался, кто-то спорил, кто-то возмущенно повышал голос. По толпе ползли всевозможные слухи. Никто еще точно не знал, в чем причина массового сбора.

Олдена и Аэлины здесь не было. Я настояла на этом. Беременной нечего смотреть на такие сцены. Да и самому Олдену не нужно было видеть позор родной матери, пусть и заслуженный. С него хватало и того, что он сам подписал этот приговор.

И вот на помост поднялся главный имперский глашатай. Высокий, статный мужчина в темно-багряном плаще, расшитом золотым драконом. Под его ногами скрипнули доски настила.

Он обвел толпу долгим, тяжелым взглядом, и площадь начала постепенно затихать. Сначала смолкли передние ряды, потом средние, потом и самые дальние. Через минуту над площадью повисла звенящая, почти пугающая тишина, что слышно было, как где-то на крыше карниза щебечет одинокая птица.

Глашатай развернул длинный пергаментный свиток и заговорил. Голос его был зычным, хорошо поставленным, проникал в самые дальние уголки площади.

— Жители великой империи! Сегодня, по личному указу его величества императора, перед вами зачитывается приговор, вынесенный той, что некогда носила титул вдовствующей императрицы…

Толпа ахнула, люди замерли.

— … Совершить правосудие за деяния, превосходящие меру всякого милосердия и оскорбляющие сами небеса! Доказано и подтверждено под клятвой свидетельства главного имперского лекаря, — продолжал глашатай, — что упомянутая особа на протяжении многих лет покушалась на жизнь и здоровье ее величества императрицы! Руками подкупленных лекарей причиняла гибель нерожденным наследникам престола, лишая империю столь великой радости! 

Над площадью прокатился глухой гул из шепотков и возмущений. Толпа взвилась.

— Чудовище!

— Будь она проклята!

— Сколько деток погубила, дьяволица!

Я переводила взгляд по лицам в толпе. Горожанки прижимали детей к себе крепче, словно одно лишь упоминание вдовствующей императрицы могло причинить вред их собственным малышам. Мужчины качали головами с глухой злостью и осуждением. Молодые аристократки в дорогих кружевных накидках побледнели, кто-то прикрывал рот ладошкой, кто-то даже утирал слезы платком. Жалели Аэлину и Олдена. 

— Учитывая чудовищность совершенных преступлений, — продолжал глашатай, перекрикивая ропот, — но во имя сыновней почтительности его величество не предаст виновницу смерти! Вместо этого приговор гласит: лишение всех титулов, привилегий и имущества! Прилюдное обритие, как знак отлучения от рода, и заточение в северном монастыре до конца ее дней!

И вот под гул толпы на помост вывели императрицу-мать. Она шагала между двумя стражами, гордо вскинув подбородок. На ней было простое серое платье — никаких шелков, никаких драгоценностей. Просто грубая ткань, какую носят обычные женщины. Руки связаны за спиной грубой пеньковой веревкой. И всё же, несмотря на это, она оставалась статной, надменной. Не дергалась. Не пыталась вырваться. Только глаза — холодные, серые — метали молнии. Даже сейчас она не желала сдаваться.

Горожане притихли, а потом взорвались криками.

— Ведьма! Из-за тебя погибали невинные дети!

— Мать называется!

— Будь ты проклята! 

Из толпы вылетел крупный, переспелый помидор. Описав в воздухе короткую дугу, он впечатался в лоб вдовствующей императрицы. Красное месиво медленно стекло по ее лицу, заливая щеки и подбородок.

Змея злобно зарычала, дернувшись всем телом. К ней тут же шагнули два стража. Первый опустил руки на ее плечи и силой заставил встать на колени. Второй аккуратно зафиксировал ей подбородок одной рукой и достал короткий, острый клинок.

Раз... Длинный, тронутый сединой локон отделился от головы и упал на доски помоста.

Два… Еще один полетел следом за ним.

Три…

Четыре…

Народ ревел. Кто-то кричал, кто-то проклинал.

Я смотрела на эту сцену молча, сжимая пальцы Ксандра. Зрелище печальное, но ни жалости, ни сочувствия во мне оно не вызывало.

Когда Ксандр пришел ко мне ночью, я не спала. Ждала его. Знала, что он придет и расскажет всё. И когда мой командир заговорил… Внутри поднялась неописуемая ярость. Я осознавала, что змея причастна, но получить тому подтверждение, да еще во всех подробностях — это было нечто иное.

Не могла даже представить, каково Олдену. Насколько ему сейчас больно. Такого я не пожелала бы и врагу.

А вдовствующая императрица… Чего ей не хватало? Власть была. Сын вырос прекрасным правителем. Внуков был бы полон дворец — если бы не она сама эти души отнимала. Но нет, не сиделось ей ровно. Столько дел наворотила. Столько жизней загубила. Столько страданий причинила. И что в итоге?

Ничего.

Сейчас вдовствующая императрица опозорена. Изгнана из семьи. Лишена титула, власти, привилегий. От нее отвернулись все, даже те, кого она прикармливала десятилетиями. И ни единая душа не выступит в ее защиту.

За такое не прощают.

Седые локоны падали на доски помоста один за другим. Голова змеи постепенно лишалась волос. И от этого зрелища — лысая, в грубом сером платье, на коленях, с томатным месивом на лице — стало тошно. 

Когда последний клок волос упал к ее ногам, стражи подняли мерзавку с колен. Она не просила пощады. Только смотрела перед собой ненавидящим, прожигающим взглядом.

Ее спустили