Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 4 - Валентина Зайцева Страница 81

В сердце внезапно кольнуло. Странное, почти болезненное сожаление о том, чего мы собирались лишиться, на мгновение сдавило грудь.

Каллум, напротив, не знал колебаний. Его решения всегда были быстрыми и окончательными. Не успела я погрузиться в свои печальные думы, как он уже был на ногах, вызывая стражника.

— Николас Лерн, занявший третье место на испытаниях… после праздничного шествия его след простыл. Где он?

Гвардеец, бледнея, опустил голову: — Прошу прощения, Ваше Высочество. Я наводил справки, но в его временном жилище пусто…

Каллум закрыл реестр, и в его взгляде, брошенном на стражника, сверкнула такая ледяная угроза, что у меня по спине пробежал холодок. Гвардеец моментально вытянулся в струну, осознав, что каждое слово промедления стоит ему головы.

— Сейчас же! Прикажи найти его и доставить ко мне!

Я приподнялась, чувствуя, как в груди разливается спокойная уверенность.

— Подожди, — я легко улыбнулась, глядя на Каллума. — Кажется, я знаю, где его искать.

* * *

Беатрис Гире

Последнее время жизнь в графстве Танмарк превратилась для меня в сплошную полосу препятствий. Бабушка покинула этот мир всего два месяца назад, траур ещё не окончен, а порог моего дома уже обивают назойливые свахи. Они как стервятники: почуяли, что я осталась одна, без мужской руки, и теперь жаждут прибрать к рукам немалое состояние дома Гире.

Если бы они предлагали достойные партии — младших сыновей из почтенных семейств — я бы ещё могла стерпеть. Но нет, в последнее время ко мне зачастили такие типы, что тошно становилось.

— Миледи, поймите: вдовец — это же клад! Он уже знает, как дорожить женщиной. К тому же, господин этой весной блестяще сдал имперский экзамен! Как только он вступит в должность, его ждёт головокружительный взлёт.

Сваха, прижимая к лицу кружевной платок, расписывала достоинства своего подопечного так, будто речь шла о святом, а не о престарелом чиновнике. — Он богат, как принц! Станете жить в особняке не хуже императорского дворца, кормить вас будут с золотых приборов, возить в карете, обитой бархатом… Это ли не счастье? Зачем вам одной тянуть семейное дело? Родиться в знатной семье — хорошо, но выйти удачно замуж — куда важнее, так всегда было и будет.

Я слушала её, чувствуя, как внутри закипает ярость. Этот мужчина годится мне в отцы! Мне восемнадцать, я полна сил, с какой стати мне идти вторым номером к седому бюрократу?

Я никогда не отличалась кротким нравом. Резким движением отвязав от пояса свой длинный хлыст, я хлестнула по воздуху. Раздался оглушительный треск — чашка в руке свахи разлетелась на тысячи осколков.

— Дядюшка, — бросила я, не оборачиваясь, — выпроводи гостью!

Сваха остолбенела, её лицо пошло пятнами, но потом она оскалилась в фальшивой улыбке, поднимаясь с кресла: — Что ж, миледи, у вас слишком высокие запросы. Жаль только, что при дворе всего один Принц-регент, а вы, несмотря на дружбу с принцессой Изабель, сами-то не принцесса. Если уж новый магистр вам не по нраву, боюсь, в столице и вовсе никто не осмелится сделать вам предложение!

Я рассмеялась, холодным, острым смехом, и вновь дернула хлыст.

— Что ты мелешь? Еще слово в таком тоне, и я лично вырву тебе язык, чтобы не распространял эту гниль!

* * *

Знатная сваха Остерхольда, леди Рене

Ох, чтоб меня черти подрали! И дернуло же меня связаться с этой девкой из дома Гире!

Я вылетела за ворота, едва не теряя туфли, и ещё долго не могла отдышаться. Сердце колотилось в горле, как пойманная птица. Ишь, глаза горят, как у дьяволицы, хлыст извивается… В ней нет никакого благородства!

Я сплюнула на пыльную дорогу, чувствуя, как внутри закипает ядовитая обида.

— Осиротевшая девчонка, — прошипела я себе под нос, надеясь, что ветер унесет мои слова подальше от её проклятого поместья. — И ещё нос воротит! Мечтает о муже из первой тройки магистров, небось ждёт, что сам Регент приползет к ней на коленях? Дура малолетняя, с такой злобой ни один приличный человек на неё даже не посмотрит, до самой смерти будет хлыстом мух отгонять…

Я уже приготовилась пойти дальше, чтобы пожаловаться товаркам на эту ненормальную, как вдруг воздух вокруг будто замерз. Тишина стала тяжелой, свинцовой.

— Согласно законам Остерии, за клевету полагается минимум двадцать ударов по лицу, а в худшем случае — тюрьма для всей семьи.

Голос был тихим, ровным, лишенным всякой жизни — словно проскрипел лед по камню. Я застыла. Откуда-то из тени, совсем рядом, стоял черный экипаж. Скромный, без гербов, но от него тянуло таким могильным холодом, что у меня зубы свело.

Я медленно, чувствуя, как коленки превращаются в кисель, повернулась. Занавеска приподнялась, обнажив бледные, тонкие пальцы, а следом показалась фигура, от которой у меня перехватило дух.

Молодой человек выступил из тени экипажа, словно воплощение самой холодности. Его фигура была подтянутой и прямой, как клинок, вынутый из ножен. Он был облачен в мантию магистра — тяжелое сукно насыщенного, кроваво-алого цвета, которое имели право носить лишь трое лучших выпускников империи, достигших вершин в изучении дисциплин. На его берете, украшенном серебряной нитью, красовались знаки отличия, доступные лишь высшей академической элите нынешнего призыва.

Он был третьим в списке лучших, и в свои годы он уже носил печать глубокой, почти болезненной зрелости. Его черты лица, тонкие и острые, казались высеченными из холодного, не знающего тепла мрамора. В его глазах — темных и бездонных — не отражалось ни солнечного света, ни жалости к окружающим; лишь безмолвная, ледяная отрешенность того, кто привык видеть мир сквозь призму древних манускриптов и горького опыта

Боги милосердные… я же только что прокляла ту самую девицу, которую этот человек, судя по всему, собирался «осчастливить» своим визитом!

Лицо моё в одно мгновение стало белее мела. Я почувствовала, как по спине потек липкий пот. Это не просто какой-то книжный червь, это… это будущая звезда Алой Канцелярии! Если он решит, что я оскорбила его «даму сердца» или, не дай боги, его собственную честь, он не просто вышвырнет меня из города — он меня в землю закопает, даже руки не замарает.

Я повалилась на колени, даже не чувствуя боли от острых камней.

— О-о, господин магистр… пощадите, слепая я, глупая, язык мой — враг мой! Простите никчемную старуху, больше слова не скажу, сгину,