Нездоровая одержимость - Ана К. Блэклейс Страница 8

Она предлагает ему сесть рядом с ней за круглый стол на ее частной террасе. Отсюда открывается вид на ухоженные сады комплекса вплоть до поля для гольфа. Официант с белой льняной салфеткой на предплечье подает нам напитки. Я сажусь рядом с Пристом, не дожидаясь приглашения, настраиваясь на тяжелый разговор с матерью, когда замечаю мужчину, пересекающего лужайку между террасой мамы и террасой соседнего люкса. Эта сторона отеля построена в форме широкого полумесяца; у каждого люкса свой садик и приличное расстояние между ними, но приватности на удивление мало, что на руку маминому эксгибиционизму. Скорее всего, именно так этот человек нас и увидел. Что касается Ирмы, она, похоже, его знает. В нем есть что-то жуткое, даже отталкивающее.

Чем ближе он подходит, тем яснее становится причина этой жути. У мужчины нет ресниц, нет волос на голове, кожа странно бледная, а темные глаза смотрят не мигая. Он выглядит как психопат по любым меркам, но к психопатам мне не привыкать. Я натерпелась от них достаточно с тех пор, как создала «Hentai Hellcat», но никогда еще не видела их одетыми как гребаные средневековые аббаты. На нем черная сутана в ватиканском стиле, а его римский воротничок — глубокого пурпурного цвета.

— Отец, — приветствует его Прист.

— Старший брат, — произносит мужчина, его лишенный волос лоб хмурится в суровом выражении. Держа руки в рукавах друг друга, он останавливается у стула и смотрит на него с безмолвным требованием, чтобы кто-то — вероятно, Прист — отодвинул его для него.

Но Прист не спешит, что я расцениваю как тихое неповиновение, позволяя молодому официанту выполнить эту обязанность. Когда отец наконец садится, мама неловко ерзает. По какой-то загадочной причине она, может, и привыкла к его присутствию, но оно ей явно не по душе.

Отвернувшись вполоборота от старшего мужчины, она закидывает ногу на ногу, позволяя халату соскользнуть с бедра так, чтобы это видел только Прист. Мои челюсти сжимаются. Ирма, может, и переборщила с пластикой на лице, перекачав щеки и губы так, что даже говорить ей трудно, но за своим телом она всегда следила безупречно. Многие мужчины предпочли бы ее мне, и я знаю, что это приводит ее в восторг.

Я просто надеюсь, что Прист не из их числа. В конце концов, я была первой женщиной, которая заставила его жаждать секса, хотя многие до Ирмы пытались это сделать. Конечно, у него и раньше были женщины, но всегда ради миссии и никогда из-за потери контроля.

С другой стороны, он ни разу не терял контроля со мной с той ночи, когда я его предала. Все изменилось, когда я бросилась навстречу Бобби, чтобы спасти свою мать-нарциссистку, движимая непонятным инстинктом, который вспыхнул, как оголенный провод. Я понимаю, почему он потерял интерес, но это все равно меня задевает.

Это правда: я подпитывала собственный гнев против него, чтобы не погрязнуть в страданиях. Мой разум продолжает ходить кругами вокруг того, как он убил моих охранников, и слов Бобби.

Будет. Только. Хуже.

Его слова возвращаются ко мне каждую божью ночь. Мороз по коже от мысли, что Прист, мужчина, в которого я влюбилась без памяти, способен на еще более жуткие вещи, чем те, что я уже видела. Сопротивление ему — это вопрос морали. И прямо сейчас, когда моя мать бесстыдно демонстрирует ему свои ноги, кажется, что морали у меня нет вовсе.

Я жду, когда Прист растопит лед и прервет это напряжение, но он просто сидит, совершенно не смущаясь тишины и позволяя ей висеть в воздухе, пытая нас. Я уже готова сорваться, когда мама делает это первой, стреляя в меня взглядом.

— Мне было интересно, когда я снова тебя увижу, — ядовито произносит она. — Я пролежала в больнице целую неделю после того, как мистер Уорд спас меня с того склада, а ты не соизволила навестить меня ни разу.

Конечно, она подставит меня под удар, просто чтобы сдвинуть дело с мертвой точки.

— Вижу, ты совсем не изменилась, мам. По-прежнему превращаешь любое общение в повод для чувства вины.

Она приподнимает идеально подведенную бровь.

— Ты и виновата, Хейли. Твоя мать была в больнице с тяжелым тревожным расстройством. Бандиты взяли меня в заложницы и угрожали отрезать мне кончики пальцев. Они по нескольку дней держали это над моей головой, смеясь и глядя, как я дрожу, словно агнец на заклании.

Я закатываю глаза. Позвольте моей матери играть роль жертвы как никому другому. Драма, которую она выжимает из своих неприятностей, — это просто новый уровень.

Она наклоняется вперед, намереваясь окончательно меня прижать.

— Из уважения к присутствующему здесь отцу я не стану рассказывать тебе о вещах, которые они грозились засунуть мне в задницу.

— Не помешало бы немного благодарности, — перебивает ее Прист. — Хейли — единственная причина, по которой вы сейчас живы.

Ирма вздергивает подбородок в его сторону. Она дожидается, пока официант поставит перед ней бокал «Апероль Шприц», прежде чем заговорить.

— А я-то думала, что должна благодарить за это вас, мистер Уорд. Ведь это вы отправили своих людей меня спасать.

— Старший брат, — холодно поправляет Прист, словно представляется впервые. — И это вмешательство не состоялось бы, если бы не Хейли.

— Вот как. — Она поворачивается к пожилому клирику. — Похоже, ваш лучший солдат проникся некой лояльностью к моей дочери. Это обычное дело для мужчин его ранга, Отец Кузницы?

Я медленно поворачиваю голову к мужчине, видя его в совершенно новом свете.

Отец Кузницы. Это заставляет взглянуть на почтительность и непокорность Приста под совершенно иным углом.

Священнослужитель игнорирует вопрос Ирмы. Он сохраняет такую неподвижность, что становится страшно; эти лишенные ресниц глаза придают ему застывшее спокойствие аллигатора. Единственная причина, по которой я не сжимаюсь в комок, — это мой отказ пасовать перед матерью. Особенно сейчас, когда я киплю от негодования из-за того, как легко она готова перешагнуть через меня, лишь бы впечатлить мужика.

Я продолжаю разглядывать Отца Кузницы, словно образец в банке, пока он не сводит внимания с Приста. Что-то подсказывает мне: он пытается запугать Старшего брата одним своим присутствием.

— Это неважно, — говорит Ирма, поднимая свой бокал «Апероля». — Но вы могли бы сказать девушке, что спасли ее ради нее самой, мистер Уорд, просто чтобы сделать