Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро Страница 8

Глава 5

Лицо чужой женщины

В покои меня вернули ближе к ночи.

Я думала, что рухну сразу. На пол, на ложе, на любую ровную поверхность. Тело дрожало от усталости, запястья саднили, в висках стучало. Но стоило двери закрыться, как сон исчез.

В комнате было тихо.

Слишком тихо.

После дыхания Сену, после шёпота в коридорах, после тяжелого взгляда Кахема и упрямого молчания Хепу-Сехмета эта тишина казалась не отдыхом, а ловушкой.

На низком столике горела масляная лампа. Свет был мягким, золотистым. Он ложился на стены, на белую ткань ложа, на чашу с водой, на полированную медную пластину у стены.

Зеркало.

Я заметила его ещё утром, но тогда было не до того.

Теперь оно смотрело на меня тёмным блеском.

Я долго не подходила.

Можно было сделать вид, что это всё ещё сон. Не смотреть — и не знать. Не знать лица женщины, которую ненавидит весь дворец. Не знать, какими глазами на меня смотрит фараон. Не знать, почему служанки вздрагивают от одного моего движения.

Но незнание не спасало.

Я подошла.

В медной пластине отразилась женщина.

Не я.

Она была красивой так, как я никогда не была. Не милой, не усталой, не обычной. Красивой опасно. Смуглая кожа, длинная шея, тёмные глаза с золотистым отблеском, чёрные волосы, тяжело падающие на плечи. Губы полные, чуть надменные даже без улыбки. Скулы тонкие. Подбородок упрямый.

Я подняла руку.

Женщина в зеркале подняла свою.

Я коснулась щеки.

Тёплая кожа. Настоящая.

— Нет, — прошептала я.

Голос тоже был чужой. Низкий, мягкий, с какой-то ленивой хрипотцой. Таким голосом, наверное, удобно говорить ядовитые вещи и заставлять людей ждать продолжения.

Я провела пальцами по шее. Там, где днём висела глиняная табличка с именем, осталась красная полоса. На ключице — маленькая родинка. Ниже — след от тяжёлого украшения, будто золото годами лежало на коже и приучило её к тяжести.

Это тело помнило дворец.

Я — нет.

Я попыталась заправить волосы за ухо и вдруг застыла.

Движение получилось слишком плавным. Не моим. Неуклюжая, уставшая Арина из реанимации так не двигалась. Та Арина завязывала волосы резинкой, пила остывший кофе из бумажного стаканчика и могла уснуть сидя, если выдавалось десять минут.

Эта женщина знала, как повернуть голову, чтобы браслет звякнул правильно.

Только браслетов больше не было.

Я опустила руки.

— Неферет-Айя, — сказала я в пустую комнату.

Тело ответило раньше мысли.

Грудь сжалась. Не от страха. От чего-то резкого, обидного, тёмного. Как будто это имя было не просто именем, а дверью, за которой слишком долго держали крик.

Я отступила от зеркала.

— Кто ты была?

Ответа, конечно, не последовало.

Только лампа тихо треснула.

Я села на край ложа и закрыла лицо руками. Пальцы пахли травами, водой, детским потом и дымом. Запах Сену всё ещё держался на коже.

Жив.

Пока жив.

Я повторила это про себя несколько раз.

Пока жив.

Значит, я тоже.

Пока.

В дверь тихо постучали.

Я резко подняла голову.

— Кто?

— Меру, госпожа.

— Войди.

Девушка вошла с кувшином и свежей тканью. Она всё ещё двигалась осторожно, будто каждый шаг рядом со мной мог стать последним. Но уже не так, как утром. Тогда она боялась даже моего дыхания. Теперь иногда смотрела мне в лицо, пусть и быстро.

— Воду принесли, — сказала она.

— Спасибо.

Меру поставила кувшин и замялась.

— Вам нужно сменить повязку на руках.

Я посмотрела на запястья. Ткань пропиталась розовым.

— Нужно.

Она подошла ближе. Очень медленно. Будто приручала злого зверя.

Я протянула руки.

Меру развязала старую ткань, промыла кожу водой с горькими листьями. Жгло сильно, но я не дёрнулась.

— Больно? — спросила она почти неслышно.

— Терпимо.

— Раньше вы не терпели.

Я подняла на неё глаза.

Меру испугалась своих слов.

— Простите, госпожа. Я не должна была…

— Нет. Говори.

— Нельзя.

— Меру.

Она сжала мокрую ткань.

— Раньше, если игла царапала вам кожу, служанку могли высечь. Если масло было холодным — тоже. Если ткань грубая — виновата прачка. Если благовоние не то — виновата та, кто его принесла.

Я молчала.

Каждая фраза ложилась между мной и Неферет-Айей тяжёлым камнем.

— Она была жестокой?

Меру долго не отвечала.

— Она была… такой, какой нужно быть в Доме Лотоса.

— Это не ответ.

— Это единственный безопасный ответ.

Я почти улыбнулась. Почти.

— Здесь вообще бывают безопасные ответы?

Меру впервые посмотрела на меня прямо. На миг. Очень коротко.

— Нет.

Она снова опустила глаза и стала перевязывать мне запястье. Пальцы у неё были ловкие, аккуратные. На ладони старый ожог. На запястье синяк, почти заживший.

— Это она? — спросила я.

Меру не сразу поняла.

Потом быстро спрятала руку в складках ткани.

— Нет, госпожа.

Ложь.

Я слишком долго работала с родителями, которые пытались улыбаться у детской койки. С детьми, которые говорили «не болит», когда болело. С коллегами, которые уверяли «я в порядке» после ночи с тремя смертями.

Ложь меняла дыхание.

— Я не накажу тебя.

— Сегодня нет.

Сказано тихо. Без вызова. Просто как факт.

И от этого стало хуже.

Я посмотрела в зеркало. Женщина оттуда смотрела спокойно, почти холодно. Красивое лицо. Лицо, которому не верили. Лицо, которого боялись. Лицо, способное приказать высечь девочку за холодное масло.

— Меру, почему Иари приходил в мои покои?

Руки девушки замерли.

— Я не знаю.

— Ты видела его.

— Один раз.

— Что он держал?

— Не знаю.

— Ты говорила, что что-то маленькое.

Меру побледнела.

— Я не должна была говорить.

— Теперь уже сказала.

Она посмотрела на дверь. Потом на окно. Потом на меня.

— Он держал лодочку.

— Игрушку?

— Маленькую. Деревянную. У него была такая. Царевич сам красил её синей краской. Говорил, что это ладья для путешествий.

— Он часто ко мне приходил?

— Я не знаю.

— Меру.

— Я правда не знаю, госпожа. Дом Лотоса большой. Дети не должны ходить туда без наставника. Если царевич был у вас, значит… значит, кто-то позволил. Или не заметил.

Или он пришёл тайком.

Восьмилетний мальчик, которого все теперь называли наследником, приходил к женщине, обвинённой в его убийстве. Не плакал. Не выглядел испуганным. Держал лодочку.

Зачем?

Я встала и медленно обошла комнату.

Покои были почти пустыми. Слишком пустыми для женщины, которая,