Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро Страница 79

Один.

Потом второй.

Ровно.

Хепу посмотрел на меня.

— Он выдержал.

— Пока.

— Арина.

Я замолчала.

Старый врач устало улыбнулся.

— Иногда можно сказать просто: выдержал.

Я кивнула.

— Выдержал.

За моей спиной тихо вошёл Кахем.

— Птахор в северной келье. Ипи под охраной. Ремени жив. Молчальник тоже. Сехем вернулся в военный двор, но мои люди с ним. Тияра закрылась в своих покоях.

— А Несират?

— Жива. Меру с ней.

Хорошо.

Слишком много живых для одного утра.

Я почти боялась верить.

Кахем подошёл ближе и протянул мне маленький предмет.

Медный амулет.

Ладья с закрытым глазом.

— Нашли у ступеней озера после суда. Не твой?

Я взяла амулет.

Он был тёплый.

На внутренней стороне проступили тонкие знаки. Не чернила. Не резьба. Будто металл сам вспомнил письмо.

Я уже знала, что там будет, до того как Меху поднёс лампу.

Слова были короткие.

И ударили сильнее всего суда.

'Ты спасла его сына.

Теперь спаси моего.'

Воздух вышел из груди.

Неферет-Айя.

Раэм поднял голову от ложа Сену.

— Что там?

Я закрыла пальцы вокруг амулета.

Не потому, что хотела скрыть.

Потому что ещё не могла произнести.

За окном поднималось солнце.

Озеро, которое утром должно было забрать моё имя, теперь блестело золотом.

Но где-то далеко, за белыми стенами, за рекой, за границей Чёрной Земли, начиналась Красная Земля.

И там был ребёнок, которого дворец считал мёртвым.

Ребёнок, чьё имя уже проснулось.

Шаи-Мену.

Эпилог

Ребенок Красной Земли

В Красной Земле ночь не была чёрной.

Она была синей.

Глубокой, сухой, холодной, с острыми звёздами над камнями и таким ветром, от которого даже взрослые мужчины прятали лица в ткань. Песок полз между валунами тонкими струйками, шуршал по коже шатров, забивался в складки одежды и стирал следы быстрее, чем человек успевал оглянуться.

Шесеп-Ша любил такую ночь.

Пустыня в такие часы говорила тихо. Не людям дворца, не жрецам, не тем, кто привык слушать только себя. Она говорила тем, кто умел молчать.

Он сидел у низкого огня, закрытого камнями с трёх сторон. Пламя было маленьким, почти невидимым издали. Дым не поднимался вверх, а стелился по земле и исчезал между сухих кустов.

В лагере спали.

Четыре шатра. Две привязанные ослицы. Козья шкура с водой, спрятанная под плоским камнем. Сухие лепёшки в мешке. Ножи под подушками. Люди Небет-Ша никогда не спали так глубоко, чтобы их можно было застать врасплох.

Особенно теперь.

Из самого дальнего шатра донеслось тихое всхлипывание.

Шесеп-Ша поднял голову.

Потом встал.

Не сразу. Сперва прислушался к ветру, к ослицам, к ночи за кругом камней. Ничего чужого. Только песок и далёкий крик ночной птицы.

Он откинул полог шатра.

На циновке сидел ребёнок.

Маленький мальчик лет четырёх. Тёмные спутанные волосы прилипли ко лбу, глаза в темноте казались почти чёрными. На плечах — старая шерстяная ткань, слишком грубая для ребёнка дворца и слишком чистая для ребёнка кочевников. Он держал в руках деревянную фигурку лодки, вырезанную плохо, неровно, но крепко.

— Опять вода? — спросил Шесеп-Ша.

Мальчик кивнул.

Губы у него дрожали, но он не плакал громко. Его давно учили: в пустыне громко плачут только те, кто хочет позвать врага.

— Она была под песком, — прошептал он.

— Вода?

— Да. Я спал, а она шла снизу. И говорила, что я должен вспомнить.

Шесеп-Ша присел рядом.

— Что вспомнить?

Мальчик опустил взгляд на лодочку.

— Имя.

Шесеп-Ша не сразу ответил.

За долгие годы он научился не бояться почти ничего: ни жажды, ни стрел, ни песчаных бурь, ни солдат фараона, ни храмовых охотников. Но детские сны пугали его сильнее.

Потому что иногда дети говорили не сном.

А тем, что искало их издалека.

— Ты сказал его? — спросил он тихо.

Мальчик быстро покачал головой.

— Нет. Ты велел не говорить.

— Даже во сне?

— Даже во сне.

— Умный мальчик.

Ребёнок прижал лодочку к груди.

— А мама из дворца пришла?

Шесеп-Ша отвернулся к пологу, будто проверял ночь.

На самом деле — чтобы мальчик не увидел его лицо.

Этот вопрос возвращался почти каждую неделю. Иногда чаще. Вначале ребёнок спрашивал о женщине с чёрными волосами и золотыми глазами, которая пела ему без голоса. Потом — о маме, которая пахла лотосом и кровью. Потом — о маме из дворца.

Теперь он уже не помнил её лица.

Только ждал.

— Ещё нет, — сказал Шесеп-Ша.

— Она забыла?

— Нет.

— Почему тогда долго?

Потому что дворцы едят людей медленнее пустыни.

Потому что женщин там топят не только в воде.

Потому что твоя мать оставила тебя жить, а сама пошла туда, где её имя должны были убить.

Шесеп-Ша не сказал ничего из этого.

Он только поправил ткань на плечах мальчика.

— Дороги из дворца длинные.

— А она знает дорогу?

— Если нет — песок скажет.

Мальчик задумался.

Потом серьёзно спросил:

— Песок говорит только тем, кто слушает?

— Да.

— А вода?

Шесеп-Ша посмотрел на него.

— Вода зовёт тех, кто отвечает.

Ребёнок сжал губы.

— Я не отвечал.

— Я знаю.

Он хотел положить руку мальчику на голову, но остановился. Дети, украденные у дворца, иногда пугались резких прикосновений, даже если сами не помнили почему. Тогда он просто протянул ладонь.

Мальчик подумал и вложил в неё свои маленькие пальцы.

На его шее, под тканью, блеснул амулет.

Медный. Старый. Ладья с закрытым глазом.

Шесеп-Ша осторожно поправил шнурок, чтобы амулет снова спрятался под одеждой.

— Не показывай его у огня.

— Я забыл.

— Вспомнил — значит, не забыл.

Мальчик потрогал амулет сквозь ткань.

— Там моё имя?

— Там то, что нельзя говорить.

— Но оно моё?

Шесеп-Ша молчал.

Детям трудно объяснять, что имя может принадлежать человеку и одновременно быть опаснее ножа. Что иногда мать прячет имя не потому, что стыдится ребёнка, а потому что любит его больше собственной жизни. Что дворец может искать не мальчика, а возможность назвать его правильно и этим убить.

— Да, — сказал он наконец. — Твоё.

Ребёнок кивнул.

Этого хватило.

Пока.

Снаружи хрустнул камень.

Шесеп-Ша сразу погасил огонёк в маленькой лампе у входа. Одним движением. Без суеты.

Мальчик тоже замер.

Хороший мальчик.

Слишком хороший для четырёх лет.

Шесеп-Ша приложил палец к губам и взял нож из-под циновки. Потом выглянул