Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях Страница 79

— Вы же знаете, бедный Станислав Лещинский ещё с юности был моим верным сослуживцем. Позже пути наши разошлись, но мы до последнего дня поддерживали дружбу, а перед кончиной он умолял меня позаботиться о своей юной супруге. Как я мог отказать памяти товарища?

Однако злые языки не унимались, приписывая Арсеньеву куда более меркантильные мотивы:

— Вдовушка-то наша, поговаривают, сказочно богата, — шептались в кулуарах Дворянского собрания. — Вот старый лис Арсеньев и метит пристроить к её капиталам своего воспитанника Крашевского. Ищет Фёдору Сергеевичу тёплое местечко под крылышком у графини!

Посещая званые вечера, Дарёна неизменно поражала общество безупречным воспитанием и тонкостью манер, так что вскоре графиня Лещинская стала желанной гостьей в лучших домах Москвы. В отличие от бесправной девицы на выданье, вдова пользовалась завидной свободой «feme sole»: статусом женщины, вольной в своих поступках, и ей не требовался надзор шаперонов или опека родственников для каждого выхода в свет. Дарья Михайловна могла явиться на приём в одиночестве, зная, что по правилам хорошего тона хозяин дома непременно выделит ей достойного кавалера для сопровождения к столу. В такие минуты Дарёна в полной мере ощущала все преимущества своего печального, но столь удобного «вдовства».

Из осколков индийского алмаза она решила заказать гарнитур, достойный самой императрицы. Ювелира Дарёна выбрала не по советам знакомых, а по собственной памяти: отец когда-то называл старика Густава Бруно единственным, кто понимает «душу камня» почти так же хорошо, как он сам, и именно к нему она и направилась.

Ювелир долго разглядывал осколки через лупу и, не в силах скрыть волнения, проговорил:

— Невероятно... — поворачивая грани к свету, он не мог оторвать взгляда от камня. — Такой чистоты «вода» встречается раз в столетие. Вы понимаете, графиня, что из этого нельзя делать простое колье? Камень сам диктует форму.

— Я понимаю, господин Бруно, и доверяю вашему мастерству, — ответила Дарёна и сама набросала эскиз, вспоминая рисунки отца. — Вот, тончайшая золотая нить, почти невидимая, должна лишь поддерживать алмазы, заставляя их «парить» в воздухе, — говорила она, передавая мастеру лист.

Кроме того, девушка настояла на старинной огранке «розой» для мелких осколков, чтобы они подчеркивали сияние главного камня.

— Вы разбираетесь в камнях лучше многих мастеров, мадам, — отметил Бруно, соглашаясь с её предложением. — Ваше чутьё... Оно просто невероятное!

Девушка в ответ улыбалась, умалчивая, что чуть ли не с пелёнок развлекалась тем, что рассматривала драгоценности, изготовленные рукой отца.

Хотя за филигранную работу и молчание пришлось отдать ювелиру добрую треть мелких осколков, но результат превзошёл все ожидания. Когда Дарёна впервые надела колье и серьги, Стеша невольно ахнула и от восторга даже выронила гребень. Алмазы не просто сверкали, они дрожали холодным, чистым огнём на коже, превращая вдову Лещинскую в ослепительное видение. Теперь она имела возможность щеголять в украшениях достойных княжеского рода, не вызывая ни у кого ни малейшего сомнения в собственном благородном происхождении.

Правда, безутешная вдова, помня о приличиях, не торопилась отплясывать на балах, зато не отказывалась попытать удачу за карточным столом. Но Дарёна всегда знала меру и, прежде чем азарт начинал туманить взоры её противников, покидала гостеприимный дом с ощутимым выигрышем. Никто и не догадывался, что утончённому великолепию нарядов графиня обязана не доходам с далёкого поместья, а холодному расчёту и цепкой памяти.

Следуя обещанию, данному Арсеньеву, Дарёна не мухлевала... Ну, разве что самую малость, когда госпожа Удача сама шла в руки, а соперником оказывался спесивый щегол, родившийся с золотой ложкой во рту. Наказывать таких заносчивых баловней судьбы для неё было одно удовольствие.

Только походы графини по гостям пока результатов не приносили. Выведать что-либо по-настоящему важное для Арсеньева ей не удавалось, но Дарья прилежно собирала крохи светской чепухи, зная: со временем из них сложится целая картина.

За шелестом карт она слышала, как почтенные отцы семейств жаловались на задержки выплат по поставкам сукна для полков, намекая, что казна пуста, а чиновники в Петербурге «кормятся» слишком жадно, тут же сетовали на недород овса и плохой урожай, и эти серьёзные разговоры быстро переходили на бурное обсуждение очередных похождений князя N с хорошенькой актёркой из Петровского театра. Москва жила слухами, и Дарёна прилежно собирала всю эту светскую чепуху.

На следующий день в гостиную графини Лещинской заглянул статский советник Арсеньев.

— Ну, каковы на этот раз успехи нашей «червонной дамы»? — спросил он, пробуя горячий настой, поданный предусмотрительной Стешей.

— Успехи в кошельке, Егор Захарович, а в деле... — она устало вздохнула, — пока лишь туман. Слушаю, запоминаю, а зацепиться не за что. Граф Строганов сокрушался, что в его подмосковном поместье овцы дохнут, а князь Голицын проиграл в вист годовое жалованье своих егерей. Всё одни и те же лица, одни и те же мелкие грешки.

— Не торопись, Дарья Михайловна. Москва не провинциальный Шклов, где всё на виду. Здесь тайны скрывают искусно.

— Вчера у Белосельских шептались, будто старый князь Мещерский заложил имение под фиктивные векселя, и теперь его долги выкупает некий делец... — Дарья прищурилась, припоминая услышанное. — Говорили и о странных «заморских» товарах, что прибывают в Москву без досмотра в каретах весьма влиятельных особ.

— А вот это уже интересней, — Арсеньев встрепенулся, и в его глазах блеснул хищный огонёк. — Продолжай, девочка моя. Улыбайся, проигрывай по мелочи и слушай.

И Дарёна слушала.

В салонах также обсуждалось Шкловское дело. О нём судачили с упоением, смакуя каждую пикантную деталь, и никто из вельможных гостей не подозревал, какую роковую роль в падении фальшивомонетчиков сыграла «юная вдова» Лещинская.

Судьба шкловских авантюристов была решена быстро и сурово: братьев Зановичей, несмотря на их попытки выставить себя жертвами берлинских менял, отправили в заточение. Старшего, Аннибала, ждали казематы, а младшие навсегда лишились права ступать на российскую землю. Что же до господина Зорича, то он в очередной раз подтвердил свою репутацию баловня судьбы. Благодаря заступничеству Потёмкина, который не захотел окончательно губить старого врага на радость сплетникам, и чистосердечному покаянию, Семён Гаврилович сумел выйти сухим из воды. Его оставили в Шклове под надзором, лишив права выезда, но сохранив за ним имение и кадетский корпус.

Как только в этом громком деле поставили точку, в Москву вернулся господин Крашевский. За блестящее расследование и поимку шкловских аферистов он получил чин подполковника, и хотя за ним не числилось ни богатых деревень, ни набитых золотом сундуков, Фёдор Сергеевич стал фигурой заметной.