Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 4 - Валентина Зайцева Страница 78

Я моргнула. Потом ещё раз. Щеки вспыхнули.

— Прекрати! — осознав смысл его слов, я разозлилась так сильно, что мне захотелось ударить его. — Лучше бы ты так заботился о собственном теле!

Если он сам не бережёт себя, в этом змеином гнезде Остерхольда найдётся немало желающих отправить его в могилу.

Каллум лишь шире улыбнулся и рывком утянул меня к себе на грудь. Ему нравилось выводить меня из себя.

— Ложись и отдыхай. Веди себя хорошо, — я попыталась мягко вырваться, но его обжигающее дыхание коснулось моего уха.

Его губы изогнулись в улыбке, когда он прошептал с леденящей душу искренностью: — Моё тело имеет ценность лишь до тех пор, пока ты жива и здорова, Элли.

Глава 20

Каллум Рейн

В те времена, когда Остерхольд ещё не был окутан пеленой моего безумия, в «Обители Желаний» процветали самые извращённые повадки. Клиенты с больным воображением скармливали танцовщицам «Пыльцу Слепого Искушения», заставляя их тела гореть в лихорадке, превращая каждое прикосновение в мучительно-сладостную пытку, от которой невозможно было отказаться.

Мой разум, отравленный тьмой, работал просто: всё, что другие считали высшим наслаждением, я хотел отдать своей Элли. Даже если этим даром должна была стать моя собственная, истерзанная болью плоть.

Я смотрел на неё, пытаясь осознать ту истину, которую она вкладывала в свои слова.

— Когда супруги любят друг друга, они дышат в унисон, точно ветви одного древа, сплетённые в неразрывный узел, — тихо произнесла Элара.

Она повернулась ко мне, и в её глазах, окрашенных лихорадочным багрянцем, я увидел отражение собственного увядания.

— Когда ты ранен или болен, мой дух страдает не меньше. Я чувствую каждый твой надлом, каждую трещину в твоём теле. В такие моменты… я не ищу наслаждения. В моём сердце не остаётся места ни для чего, кроме страха за тебя.

Вспомнились слова, сказанные ею когда-то давно, после того инцидента с зерном. Она сказала, что самые важные для неё люди прочно вросли в её сердце, и любое причинение им вреда — это удар кинжалом по её собственной душе.

— Ты — единственный человек, ради которого я позволю этому сердцу биться, Элли, — прошептал я, чувствуя, как внутри ворочается что-то чуждое, непривычное. — Ты — единственное, что имеет значение в этом мире, полном гнили.

Она подалась вперёд, и её лоб прижался к моему. В этом прикосновении было больше тепла, чем во всём моём проклятом существовании.

— Так что, пожалуйста… стань целым. Вернись к жизни.

Казалось, потребовалась целая вечность, чтобы смысл её слов просочился сквозь слои моего мрака. Я, обычно не знающий границ в своей жестокости, не ведающий жалости «Безумный Регент», внезапно затих. Мир вокруг сузился до её дыхания, до ощущения её кожи. Я ничего не ответил. Лишь опустил подбородок в ложбинку её плеча, вдыхая аромат её волос, и крайне медленно, с опаской, будто боясь, что она рассыплется от прикосновения, сомкнул руки вокруг её хрупкой талии.

В покоях воцарилась гнетущая, но странно успокаивающая тишина. Две тени, два заблудших существа, сплелись в полумраке, пытаясь удержать друг друга на краю пропасти.

Вошла служанка, неся дымящуюся чашу с лекарственным отваром. Я даже не взглянул на неё — в моих глазах отражалась только Элара. Она велела прислуге уйти, и когда тяжёлые двери закрылись, сама взяла чашу. Она осторожно помешивала ложкой тёмную жидкость, наблюдая за тем, как поднимается густой пар.

— Этот состав должен помочь изгнать яд из твоих жил и укрепить то, что ещё не успело истлеть, — сказала она, глядя на меня с той пугающей нежностью, от которой у меня сжималось сердце. — Каллум, это должно подействовать.

Я следил за движением её пальцев, думая о том, что даже эта горечь лекарства кажется мне слаще, если она подаёт её мне. Я готов был пить любые яды, готов был сгореть в пламени, если в конце этого пути она останется рядом, живая, тёплая, настоящая.

* * *

Элара Валериус

— Неважно, — прошептал Каллум, перехватывая чашу с отваром. Его голос, ослабленный недавней лихорадкой, звучал в тишине комнаты медленно и тягуче, словно патока. — Даже если бы ты поднесла мне чашу с ядом, я выпил бы его с улыбкой, лишь бы это было из твоих рук.

Его манера выражать чувства всегда граничила с исступлением, была пугающе отчаянной, но я видела сквозь этот мрак. Я видела человека, который так долго был лишен света, что теперь готов был поглотить любой мой жест, любой взгляд. Я пробормотала что-то невнятное, с замиранием сердца наблюдая за ним: мне почудилось, что сейчас он предложит какой-нибудь безумный способ «принять лекарство» — например, передать его губами в рот.

Но Каллум, на удивление, был необычайно покладист. Он запрокинул голову и залпом осушил горькую жидкость, не поморщившись. Лишь когда пустая чаша с глухим стуком опустилась на столешницу, я пришла в себя и потянулась к его лицу, кончиками пальцев стирая капли коричневого настоя, запятнавшие его чувственные, бледные губы.

— Горько? Хочешь, принесу засахаренных ягод? — я улыбнулась, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Он не ответил. Вместо этого он поймал мою ладонь и подался вперед. В его взгляде, прикованном к моему лицу, читалась такая сосредоточенность, будто он пытался выгравировать мой облик в памяти навечно. Помедлив, он прижал свои горячие, все еще пылающие жаром губы к моему лбу.

— Достаточно сладко, — прохрипел он, и от этой низкого, хриплого шепота у меня внутри всё перевернулось.

Небо за окном начинало светлеть, окрашиваясь в холодные оттенки предрассветных сумерек. Навалилась изматывающая усталость. Я зарылась глубже в пуховые подушки, не разжимая объятий, которыми удерживала его рядом.

— Отдыхай, — прошептала я, чувствуя, как он вжимается в меня всем телом. — К утру тебе станет легче.

Игнорируя терзающий его жар, он сжал меня в своих руках еще крепче, словно боясь, что я растаю, как призрачный дым.

* * *

Каллум обладал поразительной стойкостью: спустя пару дней лихорадка отступила. Но я, едва успев выбраться из плена жара, сама слегла с тяжелым кашлем и приступами удушья, которые терзали меня добрые десять дней. Все это время он не отходил от моей постели, а все государственные дела, требующие его внимания, доставляли сюда его доверенные гвардейцы.

В начале марта, когда столицу Остерхольда заполнил гул празднеств, пришло время объявить результаты большого экзамена. Ведомство Дворцового Протокола готовило пышный Имперский пир в Башне Лазурного Небосвода для