Боевая академия: курс-на-падения - Надежда Николаевна Мамаева Страница 72

просто предпочитают устроиться максимально комфортно. Потому, завозившись, выскользнула из лап Кернира. А тот, между прочим, старательно изображал обессиленного, немощного и трупа разом, продолжая лежать на мне, и давить не только весом, но и морально. Правда, при этом выражение лица у Беглого было таким заинтересованно-хищным… В общем, совершенно не подобающим этикету у тех, кто собрался помирать.

Но я это все проигнорировала. И выкрутилась. А еще спихнула Беглого на самый край, отвоевала себе одеяло и, все же убоявшись, что эта туша сверзнется с кровати, потянулась его обнять. Получилось на ягодицу. Но ягодица — это же хорошо. Она крепка, мускулиста, приятна такая на ощупь… кто ж знал, что она еще и опасная. Ибо стоит неосторожной воровке на оную часть мужского естества покуситься, как эту самую преступницу может ждать взыскание в особо страстной форме.

Так что загуляли мы с Беглым далеко за полночь. Я — пристроив-таки свое колено на мужское бедро, щеку — на плечо и руку на ребра. Потому как — а почему нет-то? Кернир сегодня мой!

— Даже жаль, что ты не принц или сын канцлера… — выдохнула я сонно.

— Сожалеешь о том, что у меня не так много денег? — хрипло протянул Беглый.

— Пф, деньги! Их всегда можно занять у других. А вот подкинуть свои проблемы кому-то — это уже задачка посложнее. Но если бы ты был бастардом короля, или наследником Формиша, то я бы точно знала, что у нас ничего не получится, и зареклась бы… А так… Я позволила себе мечтать.

Взгляд, которым меня после этих слов одарили, и возмущенное выражение лица были бесценны.

— Все же я люблю тебя не за, а вопреки, моя Язвочка!

— Но-но! — возмутилась этому поклепу. — Никакая я не язва! Я падшая. И теперь точно женщина… — фыркнула я, имея в виду, что кое-кто меня спихивал с дракона и не раз.

— Ну… раз я тебя уронил, значит, и женюсь. Выходи за меня замуж, Риса.

Я замерла. Не знаю, что меня больше ошеломило: смысл сказанного или что все произошло вот так…

Не то чтобы я мечтала о кольце, стоящем на колене кавалере и романтике… Хотя кого я обманывала, мечтала! Правда тихо-тихо, чтобы взрослая, рассудительная и циничная Риса во мне этого не услышала. Ведь она-то прекрасно знала: если меня и пригласит кто прогуляться, то не к алтарю, а на эшафот.

— Я подумаю над вашим предложением, — чопорно отозвалась я, уже зная, что судьба сама за меня ответила «нет».

Но произносить это отвратительное слово вслух так не хотелось…

«Падшая и Беглый… Неплохая из нас могла бы получиться парочка, если бы не это все» — промелькнуло в голове. И после — и потолок промелькнул тоже. Перед глазами. А все оттого, что один упорный боевик, подхватив меня, отчего мы вместе перекатились на узкой кровати, а потом накрыл меня собой и нас — одеялом, чмокнул в макушку и прижал к себе.

А я успокоилась в таких родных и надежных объятьях, зная: да, эта ночь никогда не повторится. Но она была, и мы в ней — тоже. И это уже чудо, воспоминания о котором я буду хранить до конца жизни, какой бы длинной (хотя скорее короткой) она ни была.

Но все плохое случится потом. Завтра и после. А пока… мне было хо-ро-шо!

Жаль лишь, что заканчивается в этом мире не только все плохое, но и то, чего бы хотелось продлить. Впрочем, это касается и самой жизни в целом. Мы, до того как появиться на этом свете, блуждали где-то, и после смерти уйдем в небытие. Но когда рождаемся, словно переворачивается клепсидра. И она неумолимо отсчитывает отведенный нам век. Так что… Не стоит сожалеть о минувшем.

Но я, проснувшись в густых, дымчато-серых рассветных сумерках, все же сожалела. Потому что случившееся больше никогда не повторится. Я не смогу ощутить этого ровного дыхания, которое сейчас щекотало мою макушку.

А меж тем за окном вот-вот готова была забрезжить на горизонте узкая полоска зари, ознаменовав новый день, который принесет одним славу, другим — позор, а мне — поживу. Если все получится.

Замерла, позволив себе еще чуть-чуть побыть счастливой. Потому что знала: стоит пошевелиться, и я спугну это мгновение. Оно встрепенется, расправит крылья и сорвется в стремительный полет событий.

Мужская рука лежала на талии, тяжелая, горячая, а мои пальцы касались обнаженной груди Беглого. Там, где прошлое оставило нити шрамов, маги-ритуалисты — вязь защитных рун, а я, возможно, — воспоминания о себе.

Словно услышав мои мысли, сердце Кернира гулко ударилось мне в ладонь.

По щеке скатилась непрошенная слеза, и я, закусив губу, оторвала руку от Беглого. А по ощущениям — отрубила. А после бесшумно выскользнула из мужских объятий, натянула форму, сапоги и на пороге, уже взявшись за ручку двери, на миг оглянулась на темную макушку.

«Жаль, что мы встретились не там, не тогда и не теми… Но я благодарна судьбе, что встретились вообще. И сегодня мы исчезнем из жизней друг друга. Но зато ты станешь вновь неуязвим для канцлера и тем свободен», — от последней мысли стало чуточку легче. И я переступила порог комнаты.

Коридоры мужского общежития пустовали, и я высунулась из окна и, прикинув, что всего-то второй этаж, не высоко, сиганула вниз, сгруппировавшись. Пятки лихо вошли в мягкую, изумрудную, какой бывает лишь первая только-только распустившаяся зелень, влажную от росы траву.

Где-то в парке уже заливались соловьи, перекрывая уханье филина, который явно был не в восторге от такого соседства. Причем настолько, что я скорее ощутила, чем услышала, как внушительная пернатая туша вспорхнула в серое небо.

Рука дернулась сама собой, заклинание сорвалось с пальцев, а глаз не подвел. Кажется, ни я, ни филин толком не успели понять, что произошло. Но птиц уже не летит, а лежит. И к нему кто-то бежит… В сером мундире.

Да чтоб тебя! У тайной канцелярии что, кадровый голод? Кого попало на службу берут! И ладно мыши, но пернатых… И тут же в голове возник идиотский вопрос: интересно, а этому филину зарплату выдают деньгами, списанными на пенсию мышками-прослушками или у агентов все же не настолько безотходное производство?

Эти мысли чехардой пронеслись у меня в мозгу, когда я сама — по лужайке, чтобы нырнуть в заросли акации, так никем и не замеченная. А после уже под пологом отвода глаз, шарахаясь каждого шороха