Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская Страница 71

лица детей, которые таращились то на Ладу, то на высокого незнакомого мужчину, которого взрослые встречают совсем не как обычного гостя. Помнила, как старшая невестка Эйдана вытерла руки о передник и только после этого позволила себе подойти ближе. Помнила, как кто-то ахнул, когда Костя назвал Эйдана отцом. Помнила все, но как через теплую воду. Потому что главное для меня было одно: он шел рядом.

Не исчезал.

Не растворялся.

Иногда касался моей спины, локтя, плеча — просто так, чтобы я чувствовала: да, это действительно происходит.

Меня усадили в гостиной у камина, хотя огонь там был совсем легкий, вечерний, почти символический. Кто-то принес чай. Кто-то плед. Кто-то пытался задать Косте сразу десять вопросов, но Эйдан одним взглядом пресек это так мягко и так твердо, что дом почти сразу сообразил: нет, сначала этим двоим надо дать хотя бы час тишины, иначе один из них точно кого-нибудь укусит, а вторая просто расплачется окончательно.

Лада, к моему глубочайшему удовлетворению, решила, что Костя достоин предварительного одобрения. Не любви, конечно, не будем переоценивать ни его, ни ее. Но когда он присел рядом с креслом и протянул к ней руку, она не зашипела, не отпрянула и даже позволила почесать себя между ушами. После чего немедленно запрыгнула ко мне на колени, как бы сообщая всем присутствующим, что главный центр притяжения в комнате по-прежнему я, а не вернувшийся из другого мира мужчина с подозрительно родным лицом.

— Ревнивая, — пробормотал Костя, и у меня внутри все так сладко и больно сжалось от этой самой обычной его интонации, что я чуть снова не расплакалась.

Нам дали комнату наверху. Не самую большую, не парадную, а просто тихую. С широкой кроватью, креслом у окна и умывальником за ширмой. Нормальную комнату, в которой можно было наконец закрыть дверь и остаться вдвоем. Я вошла первой, потом остановилась посреди комнаты и вдруг поняла, что дальше не знаю, что делать.

Глупо, конечно.

Я столько месяцев представляла этот момент, что он должен был бы давно разложиться в голове по шагам. Сначала я подбегу. Потом заплачу. Потом скажу то. Потом это. Потом обниму его так. Потом…

А в реальности, когда дверь тихо закрылась за его спиной и мы действительно остались одни, все эти заготовки рассыпались. Я просто стояла и смотрела на него.

Костя тоже не двигался сразу. Будто боялся спугнуть.

И от этой осторожности, от этой невозможной нежности, которая в нем всегда умела быть сильнее любого громкого слова, у меня окончательно задрожали губы.

— Я уже боялась, что схожу с ума, — сказала я совсем тихо.

Он подошел ко мне в два шага.

Не торопливо. Не резко. Но так, что уже через секунду я снова оказалась у него на руках — только теперь не на ступенях, не посреди драконьей драмы, не на глазах у целого дома, а в тишине, где можно было наконец перестать держаться.

— Нет, — сказал он, прижимаясь лбом к моему виску. — Это я слишком долго к тебе шел.

Вот после этого я все-таки заплакала. Не красиво. Не трагично. Просто тихо, бессовестно, уткнувшись ему в грудь. А он гладил меня по спине, по волосам, по плечам и ничего не пытался ускорить. Не говорил «ну все», не просил успокоиться, не делал вид, что сильные женщины не должны течь слезами по швам, если к ним наконец вернулся любимый мужчина.

Когда я немного пришла в себя, он усадил меня на кровать, сам опустился рядом на корточки и вдруг с таким сосредоточенным, почти испуганным вниманием посмотрел на мой живот, что я сразу положила его ладонь туда сама.

Очень медленно. Без слов.

У него перехватило дыхание.

Я это увидела сразу. По горлу. По тому, как он на секунду закрыл глаза. По пальцам, которые стали осторожными до невозможности, будто он боялся причинить вред одним только прикосновением.

— Господи, Алина… — выдохнул он.

И я, кажется, никогда не забуду эту интонацию. В ней было все сразу: счастье, ужас, нежность, вина за опоздание, желание немедленно защитить нас обоих от всего мира.

Он поднял на меня глаза.

И я поняла, что да. Он бы и так пришел. Не из-за ребенка. Не из-за чувства долга. Не потому, что обстоятельства стали серьезнее и благородному мужчине уже неудобно исчезнуть в закат. Он бы пришел просто потому, что это Костя. И он не умеет бросать своих.

— Рассказывай, — сказала я, садясь удобнее. — Все. С самого начала. И только не вздумай что-нибудь утаить, потому что я уже слишком долго жила в мире, где мужчины считают, будто женщину полезно беречь от информации.

Уголок его рта дернулся. Совсем чуть-чуть.

— Это я узнаю, — сказал он. — Моя Алина.

— Очень хорошо. Теперь говори.

И он начал.

Оказалось, что для него все случилось резко. Не так, как для меня — с пробуждением, паникой, непониманием, чужими лицами и этим медленным, мучительным осознанием, что ты не дома. Его, по его словам, буквально вырвало из Эльмары. Не портал в привычном красивом смысле, не ритуальный переход, а магический разлом, старый, нестабильный, смертельно опасный, с которым он связался еще мальчишкой из чистого упрямства и своей врожденной привычки лезть туда, куда умный человек сначала десять раз подумает, чем соваться.

— Очень в твоем духе, — пробормотала я, не удержавшись.

— Я тогда был моложе и глупее.

— Нет, — сказала я. — Просто моложе. Глупость у тебя всегда была избирательная.

Он тихо усмехнулся и продолжил.

На Земле он оказался без языка, без денег, без документов и без малейшего понимания, как вообще объяснить миру свое существование. Первые месяцы выживал буквально через силу. Работал где придется, учился говорить, пытался понять законы нового мира, и в тот момент — он признался это без всякой героики — ему было не до возвращения. Не потому, что не хотел. Потому, что сначала надо было просто не умереть и не сойти с ума.

Потом прошел год. Потом еще. Он начал обживаться, искать следы магии, читать все, до чего мог дотянуться, искать хоть какую-то теорию переходов между мирами. Ничего надежного не находил. А потом встретил меня.

Тут он замолчал, а я невольно улыбнулась.

— Ну, если уж совсем честно, — сказала я, — я тоже не сразу поняла, что ты тот самый.

— Я помню, — сухо сказал он. — Особенно ту часть, где ты сбежала, оставив сережку.

— Между прочим, очень красивая была стратегия.

— Между прочим, я в тот момент решил, что либо нашел самую странную девушку в своей жизни, либо мне