Сгорая от любви - Рокиа Страница 7

Дверь распахивается с оглушительным грохотом, и я вздрагиваю от испуга: в покои входят двое мужчин из личной охраны Короля, а за ними — Его Величество Эдоардо.

Его лицо застыло в ледяной, непроницаемой маске.

— Держите её. — Всего два слова, и его люди мгновенно окружают меня. Он хочет завершить работу Ингрид? Это и есть то самое наказание, о котором она говорила? Я пячусь назад, но один из гвардейцев хватает меня за плечо и бесцеремонно поднимает мою правую руку, заставляя меня застонать от боли. Эдоардо проходит мимо, приближается к столику, открывает антисептик и смачивает марлевые салфетки. Что он творит? Он разворачивается и прижимает их прямо к кровоточащим порезам.

Я судорожно вздрагиваю, жжение удваивается там, где марля касается лопнувшей кожи. Я не хочу, чтобы он ко мне прикасался. Пытаюсь вырвать руку, но его люди лишают меня любой возможности двигаться.

— Я сказала, что сделаю всё сама, — чеканю я каждое слово, чувствуя, как язык горит от ярости.

— У фаворитки Короля не может быть ран на руках, которые мешают ей исполнять свои обязанности наилучшим образом. — Этот ровный, бесстрастный тон лишь подпитывает то омерзение, что я испытываю к нему. Эдоардо поворачивается к одному из гвардейцев: — Позови придворного врача, нужно наложить швы.

— Слушаюсь, Сир, — кивает стражник и спешно покидает комнату.

Что он о себе возомнил?

— Я сказала, что не хочу! — Мой голос срывается на крик, неистовый гнев переполняет меня и вырывается наружу. — Как мне еще повторить это вам, Ваша Светлость? Я не хочу, чтобы вы прикасались ко мне, не хочу видеть вас дольше необходимого, не хочу принимать вашу жалкую милость. Вы вызываете у меня тошноту!

Его глаза оценивающе сканируют меня с головы до ног. Он — собранный и невозмутимый, я — превращенная в комок дрожи и крови. Мое дыхание учащено, глаза полны слез, пропитанных ненавистью, а желудок сжат так сильно, что мне трудно сделать даже короткий вдох.

Придворный врач заходит в покои во второй раз, отвешивает короткий поклон Королю, после чего подходит к столу и открывает свой саквояж.

— Я сказала, что не хочу, — шиплю я, чувствуя, как нервы натянуты до предела.

Эдоардо отходит вглубь комнаты, прислоняется спиной к стене и скрещивает руки на груди. Мои желания не значат абсолютно ничего против воли Короля целой нации, повелевающего армиями. Он безразлично смотрит в потолок, не обращая внимания на злость, которая буквально разрывает мне внутренности.

Что-то прокалывает кожу; я вздрагиваю и резко дергаюсь, но люди Эдоардо намертво фиксируют мои плечи и усиливают хватку. Я опускаю взгляд: на моем правом предплечье кончик иглы стремительно стягивает края порезов, оставленных Ингрид. Врач орудует инструментом ловко и легко, продевая нить из одного лоскута кожи в другой и затягивая узелки.

— Тебе нельзя нагружать руку, я оставлю таблетки от боли. Кроме того, в первые дни нужно менять повязки и обрабатывать раны. — Он закрывает швы прямоугольными пластырями и бинтует руку до самого локтя. Затем складывает инструменты обратно в саквояж, поворачивается к Королю и склоняет голову: — Ваше Высочество, здесь я закончил.

Короткий кивок в знак согласия.

— Можешь идти. — Эдоардо переводит взгляд на гвардейцев за моей спиной: — Вы тоже, оставьте нас наедине.

Королевская охрана и врач покидают комнату. Дверь закрывается, и, между нами, тяжелым туманом повисает тишина. Что еще ему нужно? Неужели он так и не понял, насколько сильно я его ненавижу?

Он издает тихий вздох, отстраняется от стены и медленно подходит ко мне. Достает что-то из кармана, скрывая это в ладони.

— Если хочешь ненавидеть меня, убедись, что у тебя достаточно сил, чтобы выдержать эту ненависть.

— До или после того, как вы воспользуетесь своей властью, чтобы уничтожить всё живое?

И он прекрасно понимает, что я имею в виду не только сегодняшний случай. Он отлично знает, что никто и никогда не забудет, как он убил Лавинию. Трус, неспособный нести бремя короны. Трус, неспособный защитить свой народ от тех, кто морит его голодом.

Он делает движение в мою сторону, но я резко отступаю.

— Я не требую от тебя слепого повиновения, какого жду от любого гражданина этой страны. Но при других людях не переходи черту, не бунтуй, иначе…

— Иначе вы приговорите меня к смерти точно так же, как поступили с Дамой?

Он качает головой:

— Я никого не приговаривал.

— Вы защитили её? Возразили против её казни? Нет, и я прекрасно это помню. Вы и пальцем не пошевелили ради женщины, которая вас вырастила. И если я все еще нахожусь при этом дворе и прислуживаю вам, то лишь потому, что уважаю последнюю волю Анджелины и обещание, которое я ей дала, — едва ли не выплевываю я слова, чувствуя, как узел, завязавшийся в груди, рвется наружу.

Он удивленно приподнимает бровь:

— Обещание? — шепчет он, и впервые на этой маске холода и апатии, которую он носит каждый день, появляется трещина. — Какое обещание?

Последние мгновения жизни Дамы всплывают в моей памяти, и слезы вновь подступают к глазам:

— Не оставлять вас одного.

Минута абсолютного молчания. Слезы застилают его глаза, но не падают, удерживаемые железным самообладанием. Может, даже они боятся приказов Короля этой нации?

Глаза, черные как смоль, но в то же время хрупкие, словно треснувший кристалл, готовый вот-вот разлететься на тысячи осколков. Это противоречие сбивает меня с толку и повергает в замешательство: то, что я вижу на его лице, напрочь расходится с образом человека, который всего несколько минут назад хладнокровно сжег любую память о Даме.

Он протягивает руку; я пячусь, но он слегка касается моего левого бока и удерживает меня на месте. Что…? Пальцами он едва ощутимо надавливает на мои волосы.

— Я один из самых ужасных монстров, так что ты совершенно права, когда смотришь на меня с ненавистью. Продолжай в том же духе, мне это нужно, чтобы помнить: я не достоин вести за собой свой народ. — Под его глазами залегли глубокие тени, пока он аккуратно вплетает что-то в мои волосы. — Но приглушай свои чувства перед остальными, потому что любая твоя эмоция написана у тебя на лице. — Он отпускает меня и делает шаг назад, после чего указывает рукой на дверь: — Ты свободна.

Ком в горле душит меня, я не нахожу слов для ответа. По крайней мере, он понял, насколько сильно