Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро Страница 60

Я прикрыла глаза.

Хаир.

Не фараон. Не владыка. Не солнце.

Мужчина, которого она позвала личным именем, когда всё рушилось.

— А вы?

— Я подошёл. Кажется. Или хотел подойти.

— Кажется?

— После этого молоко стало горьким во рту. Лампы расплылись. Я помню, как кто-то держал меня за плечо. Не сильно. Почтительно. Но я не мог поднять руку.

— Вас опоили.

Раэм посмотрел на меня.

— Да.

Меху тихо вдохнул.

Простое слово оказалось страшнее ритуальных формул.

Фараона не прокляли. Не победили в честном бою. Не обманули знамением.

Его опоили у ложа женщины, которая рожала его возможного ребёнка.

— Вы проснулись где?

— В малом святилище Раэна. На рассвете. Мне сказали, Неферет-Айя потеряла плод. Что кровь была нечистой. Что ребёнка нельзя было показать солнцу.

— Кто сказал?

— Птахор.

— Мужчинам нельзя было входить.

— В святилище ему можно было.

Я почувствовала, как цепь замыкается.

Тияра. Повитуха Исет-Нуа. Тенера. Птахор. Чаша. Молоко. Чёрный платок. Вода.

И Неферет-Айя, которая просила не отдавать ребёнка воде.

— Вы поверили? — спросила я.

Раэм посмотрел на меня так, будто я ударила сильнее Сехема.

— Да.

— Почему?

Он ответил не сразу.

И мне вдруг стало ясно: вот этот вопрос больнее всех.

Не что произошло.

Не кто виноват.

Почему ты поверил?

— Потому что я хотел, чтобы это закончилось, — сказал он наконец.

Очень тихо.

— Она была измотана. Дом Лотоса шептался. Хенут молчала со мной неделями. Тияра говорила о юге, о крови Айет-Ша, о том, что ребёнок Неферет-Айи станет знаменем для тех, кто не любит наследника Иари. Мне сказали: дитя не выжило. Значит, опасность ушла. Значит, можно не думать.

Я смотрела на него и не знала, что чувствую.

Жалость?

Злость?

Отвращение?

Понимание?

Врач во мне знала: люди часто верят тому, что позволяет им не смотреть на боль.

Женщина во мне хотела сказать: она рожала одна, а вы выбрали удобное молчание.

Я сказала:

— Она не простила вас.

Раэм кивнул.

— Знаю.

— Нет. Не знаете.

Он поднял глаза.

— После этого она пришла к вам?

— Один раз.

— Что сказала?

Он почти улыбнулся.

Без радости.

— «Во дворце правду не прячут. Её украшают золотом и ставят у всех на виду.»

Меху поднял голову.

Я вспомнила письмо. Манеру Неферет-Айи. Изящную, ядовитую, полную боли.

— А вы?

— Я сказал, что горе делает её жестокой.

Я закрыла глаза.

— И она?

— Улыбнулась. Сказала: «Нет, Хаир. Жестоким меня сделал твой дом. Горе только сняло краску.»

На секунду комната исчезла.

Я почти увидела её. Молодую. Слишком красивую. Слишком одинокую. С телом, которое ещё помнило роды, и лицом, которое уже научилось быть оружием.

— После этого вы отдалились, — сказала я.

— Да.

— А когда умер Иари, было легче поверить, что она убийца.

Раэм не ответил.

И это был ответ.

Меху сидел белый, как папирус.

— Владыка, это нужно записать?

Раэм долго молчал.

— Пока нет.

Писец опустил перо.

Я посмотрела на него.

— Нет. Нужно.

Раэм повернулся ко мне.

— Это личное.

— Нет. Личным оно было в ту ночь. Теперь из-за этого умирают дети.

Воздух натянулся.

Меху замер с пером в руке.

Раэм смотрел на меня так, будто снова видел обвинённую у трона. Только теперь я не была связана. И он не был уверен, что имеет право судить.

— Ты требуешь от фараона признать, что его опоили в собственном дворце.

— Я требую от отца признать, что его ребёнка могли украсть, пока он спал рядом с дверью.

Он побледнел.

Да.

Жестоко.

Но мягкость в этом дворце слишком часто становилась покрывалом на мёртвом лице.

За дверью раздался шум.

Кахем открыл без приказа.

— Владыка.

— Что?

Начальник стражи вошёл, держа в руке тонкую синюю ленту.

Не такую, как у Дома Лотоса.

На краю — две золотые точки.

Исет-Нуа.

— Нашли в старой шкатулке Тенеры, — сказал он. — Внутри была игла с остатками тёмного осадка. Хепу уже смотрит. Говорит, похоже на сонное молоко, смешанное со смолой.

Раэм не двинулся.

Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы.

— Для кого?

Кахем посмотрел на него.

— На шкатулке выцарапана отметка: «Ночь Красного Занавеса».

Раэм закрыл глаза.

Вот и всё.

Его память больше не была только памятью.

У неё появилась вещь.

След.

Лента.

Игла.

Осадок.

Меху тихо спросил:

— Теперь писать, владыка?

Раэм открыл глаза.

Слишком медленно.

Потом сел напротив меня, будто впервые за вечер у него подкосились ноги.

— Пиши.

Меху опустил перо на дощечку.

Раэм говорил ровно.

Каждое слово давалось ему с кровью, но голос не дрожал.

Он рассказывал о красном занавесе. О чаше. О чёрном платке. О словах Неферет-Айи. О горьком молоке. О святилище на рассвете. О том, как поверил удобной смерти ребёнка.

Я слушала.

И думала, что правда не делает человека лучше сразу.

Иногда она просто снимает повязку с гниющей раны.

Когда он закончил, за стеной тихо заплакал Сену.

Не закричал. Не закашлялся.

Просто детский сонный плач.

Раэм поднялся первым.

Мы вернулись к нему почти бегом.

Сену лежал с открытыми глазами. Сат-Исет гладила его по волосам, Хепу держал чашу с водой.

— Папа, — прошептал мальчик.

Раэм сел рядом.

— Я здесь.

— Ты спал, когда его унесли?

Комната остановилась.

Хенут закрыла рот рукой.

Раэм медленно наклонился к сыну.

— Кого?

Сену посмотрел на меня.

Потом на отца.

— Маленького. В чёрной лодке.

Сосуд с песком у стены вдруг зашуршал.

Сам.

Ткань на нём дрогнула, будто внутри прошёл сухой ветер.

Я подошла и осторожно развернула край.

На детской пелёнке, которой был обёрнут сосуд, проступали тёмные влажные знаки.

Не от воды.

Словно ткань вспомнила чернила.

Меху поднёс лампу и прочитал шёпотом:

— «Хаир видел первый вдох.»

Раэм побледнел так, что я испугалась, что он упадёт.

— Нет, — сказал он.

Но голос был уже не отрицанием.

Мольбой.

Сену снова закрыл глаза.

— Он был жив, — прошептал мальчик.

Тишина стала огромной.

Больше комнаты.

Больше дворца.

Больше всех красивых лживых ритуалов.

Раэм медленно опустился на колени рядом с ложем сына.

Не передо мной.

Не перед богами.

Перед правдой.

А я смотрела на него и понимала: ночь, которую не помнил фараон, не была ночью мёртвого ребёнка.

Она