Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро Страница 6

Доска подалась не сразу.

Потом тихо скрипнула.

Я подняла её на пару пальцев и почувствовала запах.

Пыль. Сухое дерево. И ещё что-то — старое, горьковатое, почти травяное.

В щели лежал маленький свёрток.

Льняная тряпица, перевязанная нитью.

Я достала его.

Малуша зажала рот рукой.

— Госпожа…

— Тихо.

Я положила свёрток на колени и развязала.

Внутри был гребень.

Костяной, тонкой работы, с вырезанными птицами по краю. Один зубец сломан. На спинке — тёмное пятно, въевшееся в кость. Кровь? Старая краска? Настой? Нужно было бы проверить. Не здесь. Не сейчас.

Под гребнем лежала узкая полоска бересты.

Сердце ударило сильнее.

Я развернула её осторожно. Буквы были неровные, выцарапанные чем-то острым. Читать оказалось легче, чем я ожидала, будто память тела Милены сама подставляла смысл под знаки.

«Пятая, не верь тишине. В этом доме женщины кричат после смерти».

Комната будто отодвинулась.

Огонь в печи треснул. Малуша тихо всхлипнула.

Я перечитала строку ещё раз.

Пятая.

Не «кто найдёт». Не «сестра». Не «жена после меня».

Пятая.

Та, кто писала, знала, что будет пятая.

Знала, что я приду сюда.

Или что сюда приведут такую же женщину — запертую, слабую, удобную.

Я перевернула бересту.

На обратной стороне было вырезано одно слово.

Огнеслава.

Имя показалось горячим, хотя береста была холодной.

Малуша отступила к печи и прошептала:

— Матерь светлая…

Я сжала бересту в пальцах.

Страх никуда не делся. Он сидел под рёбрами, холодный и липкий. Но рядом с ним поднималось другое. Знакомое. Чёткое. То самое состояние, когда перед тобой тело, а вокруг все уже решили, что всё понятно.

Упала.

Утонула.

Сгорела от горячки.

Сбежала.

Умерла сама.

Я слишком хорошо знала эти слова. И слишком часто видела, что за ними прячется чужая рука.

— Малуша, — сказала я.

Она подняла на меня мокрые глаза.

— Никому. Ни слова.

— Но если найдут…

— Не найдут.

Я снова завернула гребень и бересту в ткань. Спрятала свёрток под матрас на лавке, потом передумала. Слишком очевидно. Подошла к печи, провела рукой по камням, нашла щель между глиной и стеной. Там было сухо. Сунула свёрток туда.

— Госпожа, — прошептала Малуша. — Зачем вам это?

Я посмотрела на незаконченный пятый надрез на балке.

— Потому что я хочу дожить до утра.

— А потом?

Снаружи опять завыли волки.

Далеко. Протяжно. Будто лес отвечал дому.

Я медленно повернулась к Малуше.

— А потом хочу понять, почему первые четыре не дожили.

Девушка побледнела, но не убежала. Только крепче обхватила себя руками.

В дверь ударили.

Один раз.

Мы обе вздрогнули.

— Княгиня! — крикнул караульный снаружи. — Жива?

Малуша смотрела на меня, не дыша.

Я подошла к двери. Не слишком близко. Так, чтобы голос звучал ровно.

— Передай князю, — сказала я, — что его пятая жена до утра пока не умерла.

За дверью повисла тишина.

Потом караульный хмыкнул.

— Пока?

Я посмотрела на тёмную комнату, на сундук со следами ногтей, на балку с четырьмя зарубками и пятой, начатой для меня.

— Пока, — ответила я.

И впервые с того момента, как очнулась в чужом теле, это слово прозвучало не как приговор.

А как обещание.

Глава 4 Имя, которое мне дали

Утро началось с того, что я забыла, как должна выглядеть замужняя женщина.

Я проснулась от холода и тонкого серого света, пробравшегося в щель у окна. Печь давно погасла. В комнате пахло золой, сыростью и старым деревом. Малуша спала у двери, свернувшись на лавке под тонкой шубкой, и даже во сне держала руку возле пояса — там, где вчера была костяная шпилька.

Караульные за дверью сменились. Я слышала другие голоса. Один кашлял. Второй топал ногами, прогоняя холод.

Я осторожно села.

Тело Милены болело так, будто его долго били, потом бросили в снег, потом снова вернули в постель и велели вести себя прилично. Голова была тяжёлая, но уже не кружилась так сильно. Это радовало.

Меньше радовало другое.

Я всё ещё была здесь.

Дальний терем. Стужин-град. Пятая жена князя Ратибора Волчьего. Женщина, которой кто-то оставил под полом гребень и бересту с предупреждением.

Я посмотрела на балку.

Четыре зарубки. Пятая начатая.

Вчера ночью мне казалось, что я не усну. Что буду сидеть у печи до рассвета, слушать шаги, ждать, когда засов поднимется и в комнату войдёт тот, кто приходил за Огнеславой.

Но тело оказалось слабее страха. Я уснула почти сидя, с мыслью: если утром проснусь, значит, день уже выигран.

Проснулась.

Пока.

Я опустила ноги на пол, встала и сразу пожалела. Пол был ледяной. Я сделала шаг к печи, потом к двери, потом к окну. Хотела отодвинуть ткань и посмотреть наружу, но волосы упали на лицо. Длинные, тёмно-русые, спутанные после сна.

Я машинально собрала их руками и перекинула через плечо.

За спиной раздался сдавленный писк.

Малуша сидела на лавке с круглыми глазами.

— Что? — спросила я.

Она вскочила так резко, что шубка упала на пол.

— Госпожа! Волосы!

— Что волосы?

— Нельзя так!

— Как?

Малуша подлетела ко мне и почти силой потянула к лавке.

— Садитесь. Быстро. Пока никто не вошёл.

— Малуша, у меня не чума на голове.

— Хуже, — прошептала она и стала торопливо собирать мои волосы. — Вы жена князя. Замужняя женщина не ходит с простыми волосами. Только перед мужем. Или в горе. Или когда… когда уже всё равно.

Она не договорила.

Я посмотрела на её руки. Девушка ловко заплетала, укладывала, прятала пряди под ткань. Для неё это было не украшение. Защита. Правило. Граница.

Я вспомнила вчерашний пир, десятки глаз, красное платье и голос Ратибора: «Эту — в дальний терем».

— Получается, если я выйду без платка, все решат, что я либо бесстыжая, либо безумная?

— Или ведьма.

— Отличный выбор.

— Не шутите так.

Она сказала это тихо, но резко. И я замолчала.

Здесь шутки могли стоить слишком дорого. Не мне одной. Ей тоже.

Малуша закрепила головной убор, отступила на шаг и оглядела меня.

— Теперь можно.

— Можно что?

— Дышать.

Я усмехнулась.

Она не улыбнулась.

Потом началось обучение жизни заново.

Нельзя самой открывать дверь, если за дверью мужчина.

Нельзя первой спрашивать у старших женщин.

Нельзя садиться, пока не велят.

Нельзя пить из чужой чаши, но нельзя и отказываться слишком явно.

Нельзя ходить без