Муж стирал мне память. Жена орка по договору - Лилия Тимолаева Страница 59

— Почему ты решила, что есть что-то ещё?

— Потому что теперь я помню первый случай. Там ты испугался, что старое воспоминание разрушит меня. Это было правдой. Потом я стала искать, спорить, отдаляться. Ты говорил, что боялся снова увидеть меня такой, какой я была после плена. Это тоже было правдой. Но к моменту, когда я собирала вещи шесть раз, речь уже шла не о плене. Ты сам признал.

— Да.

— Тогда скажи полностью. Чего ты боялся?

Леонард долго смотрел на меня. Привычка подбирать точные формулировки никуда не исчезла, но теперь я уже различала момент, когда он пользовался ею ради ясности, и момент, когда прятался внутри красивых слов.

— Я говорил себе, что боюсь твоего состояния, — произнёс он наконец. — Потом перестал в это верить.

Я ждала.

— Когда ты начала вспоминать первый раз, ты злилась на меня за сам факт, что я скрывал зеркало. После моего вмешательства без согласия стала смотреть иначе. Я это видел. Не сразу понял, что изменилось, но видел.

— И?

Он сжал пальцы на спинке кресла.

— Каждый следующий раз возвращалось больше. Ты находила старые записи, людей, с которыми разговаривала, несоответствия. Начала понимать, что проблема уже не в зеркале. Проблема во мне.

Его голос стал хриплее.

— И тогда я стал бояться другого. Что однажды ты вспомнишь достаточно. Не один разговор, не одну ложь, не поездку в старый дом. Всё вместе. Посмотришь на меня, сложишь эти куски и поймёшь, кем я стал рядом с тобой.

Он поднял глаза.

— Я боялся дня, когда ты перестанешь меня любить.

Вот оно.

Без заботы.

Без спасения.

Без попытки сделать свой страх благороднее.

Я прислонилась ладонью к столу.

— Поэтому отнимал следующие воспоминания.

— Да.

— Чтобы я продолжала любить.

— Чтобы утром ты смотрела на меня так, как раньше.

У меня сжалось горло.

Леонард говорил дальше, и каждое слово ложилось на то, что я уже знала.

— После некоторых ссор ты становилась чужой на несколько дней. Не потому, что переставала быть собой. Теперь я это понимаю. Ты была собой как никогда. Ты смотрела на меня и больше не пыталась оправдать. А потом я открывал зеркало, убирал разговор, и утром ты спрашивала, почему я такой мрачный. Садилась напротив за завтраком. Рассказывала о работе. Иногда сама прикасалась ко мне.

Он отвёл взгляд.

— Первые разы я чувствовал облегчение. Потом начал ждать этого утра заранее. Знал, что если сумею убрать правильный кусок, снова увижу женщину, которая ещё любит меня так, как я хочу.

Мне стало холодно, хотя в комнате было тепло.

— А ты когда-нибудь спрашивал себя, кого именно она любит?

Леонард долго молчал.

— Человека, которого помнит.

— Человека, которого ты ей оставил.

Он вздрогнул.

— Да.

Я подошла к окну, потому что больше не могла стоять напротив него.

На улице Ортан разговаривал со стражем возле ворот. Отсюда я видела только широкую спину и движение руки. Он не смотрел на окна. Не пытался угадать, сколько продлится мой разговор с первым мужем.

Я вспомнила, как два года назад сказала ему: человек, которому я нравлюсь, может решить, что имеет право спасать меня против моей воли.

Тогда я ещё любила Леонарда.

Сейчас наконец понимала, когда именно умерла та любовь, на которой держался наш брак.

— Ты ошибся в одном, — сказала я.

Леонард поднял голову.

— В чём?

— Правда не убила мою любовь к тебе.

Он смотрел молча.

— Я вспомнила плен и увидела тебя там. Ты защищал меня в карете. Потом искал. Ждал на ступеньках, пока я сама подойду. Спал возле моей кровати. Отказывался использовать зеркало. Я вспомнила море, наш первый дом, словари, мои первые переговоры. Вспомнила, как хотела состариться с тобой. Чем больше правды возвращалось, тем яснее становилось, что я действительно тебя любила.

Глаза Леонарда блеснули, но он не перебил.

— Наша любовь умерла раньше, чем я нашла записку за столом. В те дни, которых ты лишил меня. Каждый раз, когда я приходила к правде и говорила тебе, что хочу знать, ты отнимал у меня право остаться человеком, который эту правду знает.

— Агния…

— Послушай до конца. Я могла вспомнить плен и по-прежнему любить тебя. Могла узнать, что ты один раз испугался и переступил границу, и, возможно, со временем простить. После первого случая без согласия я ведь осталась. Ты сам это сказал. Я знала и всё равно осталась.

Леонард закрыл глаза.

— Да.

— А потом ты решил, что любовь можно сохранить, если убрать из меня причины для ухода. Вот это её и уничтожило. Ты отнял не только воспоминания. Ты лишал меня возможности любить тебя, зная правду о тебе.

Он сел.

Мне впервые показалось, что Леонард стал меньше. Не слабее, не жалче. Человеком, который наконец услышал ответ на вопрос, от которого год пытался спрятаться.

— Значит, шанса нет, — сказал он.

Я не стала давать утешительный ответ.

— На наш брак — нет.

— Я говорил не о браке.

Я знала.

Вчера на набережной я допустила мысль, что когда-нибудь могу позволить ему пригласить меня на прогулку и начать знакомство заново. Сегодня это ощущалось иначе. Не из-за Ортана. Даже если бы Ортана не существовало, год украденной воли никуда бы не исчез.

— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь смотреть на тебя и не помнить, что ты делал, — сказала я. — И больше не хочу обещать чувства заранее.

Леонард кивнул.

— Справедливо.

— Возможно, однажды мы сможем разговаривать без зеркала между нами. Возможно, нет. Это максимум, который могу сказать сейчас.

— Этого больше, чем я заслужил.

— Не начинай решать, что заслужил. Я сама разберусь.

На его лице появилась слабая, болезненная улыбка.

— Хорошо.

Мы молчали несколько минут. Мне казалось, что именно так и должен был закончиться наш брак: не криком, не ненавистью, не мгновением, когда один превращается в чудовище, а разговором двух людей, которые когда-то выбрали друг друга и слишком поздно поняли, что одной любви недостаточно, если один получает право переписывать выбор второго.

Леонард первым встал.

— Тогда пойдём наверх.

— Да.

Он взял папку с семейными записями.

У двери я остановила его.

— Леонард.

— Что?

— Предложение оставить всё как есть было последним?

Он понял, о чём я спрашиваю.

— Да.

— Когда мы окажемся перед зеркалом, ты больше не будешь убеждать меня сохранить какую-то часть закрытой?

— Нет.

— Даже если испугаешься в процессе?

Его лицо изменилось.

— Я буду бояться.

— Это не ответ.

— Я верну всё, что ты потребуешь вернуть. Если скажешь остановиться — остановлюсь. Если не скажешь — не решу за тебя, что