Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская Страница 59

Да, я думал об этом именно так. И не считал это чем-то постыдным.

Мужчина предлагает женщине не только себя. Особенно мужчина моего рода. Он предлагает имя, дом, положение, влияние, безопасность, будущее для детей. И если женщина умна, она это понимает. Алина была умна. Более чем. Значит, рано или поздно должна была увидеть и эту сторону тоже.

Когда я вошел, она уже спускалась вниз. Я увидел ее — и на несколько ударов сердца все остальное потеряло значение.

Нет, я и прежде знал, что она красива. Слишком хорошо знал. Даже в первые дни, когда она была бледной, измученной, с распухшими от слез глазами, красота в ней раздражала именно тем, что не исчезала. Потом, когда она начала оживать, спорить, двигаться по дому уже не как жертва, а как живая женщина, красота стала еще опаснее. Не декоративная. Не пустая. Не та, которую приятно показать рядом с собой на празднике. Другая. Та, от которой мужчина начинает смотреть дольше, чем собирался, и потом злится уже не на нее, а на себя.

Но сегодня…

Сегодня она была великолепна.

Платье сидело на ней так, будто его шили не портнихи, а само мое раздражающее желание сделать ее своей. Серо-голубая ткань текла по ней мягко, спокойно, без вульгарной откровенности, но именно этим и добивала сильнее. Лиф подчеркивал шею, плечи, тонкость линий, а мягкие складки ниже скрывали уже наметившуюся округлость живота так умно, что взгляд не цеплялся за нее сразу, а только потом, с задержкой, отмечал: да, в ней уже живет ребенок. Чужой. И от этого все становилось только сложнее.

Я смотрел на нее и очень ясно понимал вещь, которую уже невозможно было назвать просто интересом или уязвленным самолюбием.

Я любил ее.

Не разумно. Не вовремя. Не удобно. Но так глубоко, что уже не оставалось смысла спорить с собой.

Любил ее живость. Ее невозможный язык. Ее упрямство. Ее злость. То, как она умеет наполнять пространство собой. Любил даже то, как она выводила меня из равновесия, заставляя пересматривать вещи, которые я давно считал твердыми, как камень под ногами.

И именно в тот момент, глядя на нее в этом платье, я впервые позволил себе почти опасную мысль: может быть, время и правда сделало свое дело. Может быть, этот вечер станет переломом. Не признанием любви — подобной слабой фантазией я себя не кормил, — но шагом. Тем самым, после которого она перестанет видеть во мне только беду. После которого мой замок, мой мир, моя жизнь произведут на нее то впечатление, которое должны были произвести изначально. Может быть, она войдет в зал, увидит все это — блеск, величие, людей, силу, будущее, которое я могу ей дать, — и впервые по-настоящему задумается: а если?..

Да, я надеялся. И хуже всего было то, что в тот момент эта надежда казалась мне почти обоснованной.

Потом я увидел Эйдана. И первая трещина прошла именно тогда.

Не потому, что он был рядом. Это само по себе было ожидаемо. Я не собирался тратить силы на мелочную борьбу с лекарем в такой вечер. Но потому, как они стояли. Спокойно. Слаженно. Естественно. Не как госпожа и слуга. Не как пациентка и врач. Не как мужчина и женщина, разумеется — подобной нелепости я бы не допустил даже в мыслях. Но как люди, между которыми уже сложилось что-то, мне не принадлежащее. Доверие. Привычка. Тепло. Свой ритм.

И когда я спросил, позволено ли мне сопровождать ее как будущему мужу, она не разозлилась. Не вспыхнула. Не ответила резко.

Она рассмеялась. Мягко. Светло. Почти ласково — но не для меня. Надо мной. Над самим допущением, что я всерьез могу произнести это так спокойно и по-прежнему рассчитывать на нужный ответ.

И сказала, что согласия не давала. Поедет с Эйданом. Я могу сопровождать.

Я выдержал это. Разумеется. Что мне еще оставалось? Устроить сцену? Запретить? Заставить? Нет. Подобная мелочность только унизила бы меня в ее глазах окончательно. Поэтому я сохранил лицо. Но уже в карете чувствовал, как внутри медленно сжимается что-то жесткое и очень неприятное. Тем не менее я все еще верил в вечер.

Замок должен был сделать свое.

Он делал это всегда. На гостей, союзников, послов, чужих женщин, на тех, кто приезжал сюда впервые, — особенно. Мой дом умел производить впечатление. Не нарочитой пышностью, а тем редким видом силы, который чувствуется в камне, в свете, в золоте, в безупречности каждой линии. Люди входили сюда и невольно выпрямлялись, потому что понимали: они попали не просто в богатое место, а в место, где богатство давно стало естественным языком власти.

Когда Алина вышла из кареты и подняла глаза на замок, я смотрел на нее внимательно.

Я ожидал восхищения. Потрясения. Даже робости. Обычного женского замирания перед тем, что красиво, велико и слишком дорого, чтобы не кружить голову.

Но увидел совсем другое. Сначала — растерянность. Потом — напряжение.

Потом то самое внутреннее отступление, которое я уже научился распознавать слишком хорошо. Не физический шаг назад. Глубже. Когда человек вдруг закрывается изнутри, потому что пространство вокруг кажется ему не роскошью, а угрозой.

И это уже было первым ударом по моей красивой, тщательно выстроенной версии вечера.

Она не смотрела на замок с жадностью. Не примеряла его на себя. Не видела в нем мечту. Она смотрела на него так, будто он был слишком большим, слишком дорогим, слишком чужим. Будто каждый светильник, каждый золотой отблеск, каждая лестница сообщали ей не «смотри, что может стать твоим», а «ты здесь не своя».

Я понял это почти сразу. И мне не понравилось, насколько сильно это меня задело.

Но я все еще надеялся, что внутри будет иначе. Музыка. Люди. Пространство. Моя рука рядом. Свет, в котором она будет выглядеть так, что весь зал замолчит на секунду. Может быть, ей просто нужно было войти.

Она вошла. И я почти физически почувствовал, как ей становится плохо.

Не в смысле болезни — хотя мысль о дурноте я тоже допустил сразу. Хуже. Ей было тошно от самого этого мира. От шума, от золота, от женских взглядов, от блеска, от того, как ее сразу начали разглядывать. Я видел это по плечам, по слишком прямой спине, по тому, как она улыбалась — вежливо, безупречно, но уже на пределе терпения. Видел, как ее взгляд начинает искать не удовольствие, не интерес, а выход.

Я представлял ее в этом зале иначе. Не