Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях Страница 57

— Она просто хочет от меня откупиться. Её мучает совесть, — отрезал Фёдор. — Хорошо, что хоть это у неё осталось.

— Ты не прав. Я понимаю твою обиду, но не смей говорить о матери в таком тоне.

— Ты ещё её и оправдываешь? — возмутился Фёдор, вскакивая с места. — После того, как она поступила с тобой? И со мной?

— Не всё так просто, сынок… — Арсеньев тяжело вздохнул, глядя на огонь в камине. — Мы оба были молоды. Нам казалось, что мы выше законов света, но мирские правила оказались сильнее божьего провидения.

— Отказаться от собственного ребёнка! Вышвырнуть из дома, как... как щенка! Да! Щенка, рождённого от случайной связи! И как ни в чём не бывало пойти под венец с богатым князем, разыгрывая целомудренную невесту...

— Это было решение её родителей, — Арсеньев раздражённо нахмурился. — В те годы она не могла пойти против их воли.

— Удивляюсь твоему великодушию! — Фёдор в изумлении покачал головой. — Ты снова её оправдываешь! Да она могла бежать с тобой, тайно обвенчаться... Могла, да только тогда не пришлось бы блистать при дворе, — он понимающе, горько усмехнулся.

— Всё, хватит об этом! — Арсеньев резко поднялся, и, глядя на его побледневшее лицо, Фёдор виновато потупил взор.

— Прости, отец, — пробормотал он. — Я не должен был так говорить. Тебя мне винить не в чем. Ты всю жизнь положил на моё воспитание и, верно, оттого так и не женился. Прости...

— Ладно, мир, — тут же оттаял Егор Захарович, но для порядка снова сдвинул кустистые брови. — Но надеюсь, мой пример станет тебе уроком: будешь впредь обходить стороной таких девиц, как Наталья Вахрамеева.

— Постараюсь, — Фёдор примирительно улыбнулся. Он на мгновение задумался и вдруг удивлённо приподнял бровь: — Это что же выходит? Наша чертовка спасла меня из лап коварной «ведьмы»?

— Н-да. А ты за то её выпороть хотел, — напомнил отец.

Оба негромко рассмеялись, и этот смех окончательно растопил ледяную корку, возникшую после ссоры. Арсеньев по-отечески похлопал Фёдора по плечу:

— Ладно. Время уже позднее, иди отдыхай.

Фёдор уже взялся за ручку двери, когда Арсеньев негромко напомнил ему вслед:

— И готовься, сынок. Отъезд скоро.

Молодой человек распахнул дверь, коротко кивнул и вышел.

Этой секундной заминки Дарёне едва хватило, чтобы бесшумной тенью скользнуть за тяжёлую бархатную портьеру в галерее. Она вовсе не собиралась шпионить, нет! Просто, услышав в начале разговора праведный гнев Крашевского, девчонка не могла уйти, не узнав: не переменит ли Арсеньев своё решение о её судьбе. А потом...

Потом ноги будто приросли к паркету. Дарёна вся превратилась в слух, боясь пропустить хоть слово из горькой исповеди Фёдора. Каждое его слово об «откупе» и «щенке» отзывалось в груди болью сострадания. Оказалось, золото на мундире не спасает от сиротства при живой матери, неожиданно поняла она.

Лишь когда в коридоре раздались решительные шаги Крашевского, девочка опомнилась и сорвалась с места. Затаив дыхание, Дарёна ждала, пока звук каблуков затихнет в конце галереи, и, убедившись, что путь свободен, выскользнула из своего укрытия и, не чуя под собой ног, помчалась в свою комнату.

Ей нужно было многое обдумать. Теперь Фёдор Сергеевич перестал быть для неё недосягаемым рыцарем — он стал товарищем по несчастью, таким же «лебедем» с поломанным крылом.

[1] Байстрюк — это устаревшее разговорное слово, обозначающее внебрачного, незаконнорожденного ребёнка (чаще мальчика), который родился вне официального брака родителей.

Глава 5

После случая с порезанным платьем Дарёна притихла. В ожидании своей участи она старалась лишний раз не попадаться хозяевам на глаза и уж тем более не выказывать своей осведомлённости об их семейных тайнах.

Егор Захарович, вопреки вчерашнему порыву, письмо сестрице так и не отправил.

— Поставлю-ка я Ирину перед фактом, — заявил он Фёдору. — В письме всего не распишешь, да и не мастак я в эпистолярном жанре. На бумаге ей легче будет отказать, а глядя мне в очи, не посмеет. Так что дождусь твоего отъезда и сам отправлюсь сестрицу проведать, прихватив с собой нашу «племянницу».

Наконец, в особняк на Пречистенке доставили подорожную и указ о назначении Фёдора Крашевского обер-полицмейстером в город Могилёв. Дом сразу пришёл в движение. Снаряжали молодого барина основательно: в дорогу пекли подовые хлеба и сушили сухари, укладывали вяленый окорок, штофы с крепкими наливками и дорожный погребец с посудой. В кожаные баулы легли мундиры, тёплые шинели на лисьем меху, несессер с бритвами и целые кипы книг со светильнями.

Дарёна тенью сновала между слугами, стараясь быть полезной, а когда всё было готово, замерла у дверей, дожидаясь Крашевского.

— Доброго вам пути, Фёдор Сергеевич, — негромко произнесла она, когда он появился в дверях в дорожном плаще.

— А, это ты, свербигузка, — молодой человек добродушно улыбнулся, и на щеке его обозначился уже заживший след от лезвия шпаги. — Счастливо оставаться. Смотри у меня, больше не чуди!

— Не буду, обещаю, — заверила она, преданно глядя на него.

Больше ничего не сказав, Фёдор лишь на мгновение задержал на ней взгляд как на части дома, который он покидает, и пошагал к ждущему его возу. Следом вышел Егор Захарович. После последних наставлений он крепко обнял крестника и трижды перекрестил его на дорогу.

— Н-но, родимые! — гаркнул возница.

Полозья саней скрипнули, и Фёдор отправился навстречу своей новой судьбе. Глядя на удаляющийся возок, Дарёна, взглянув на Арсеньева, спросила:

— И надолго он уехал? — её голос предательски дрогнул.

— Года на три, потом должны замену прислать.

— Долго, — Дарёна горько вздохнула, но, спохватившись, проговорила. — Вы ж наверняка скучать по Фёдору Сергеевичу будете?

— А нам с тобой скучать не придётся, — лукаво прищурившись, ответил Арсеньев. — Завтра и мы в дорогу собираться начнём. К сестрице моей поедем.

— Зачем? — она изобразила недоумение.

— Пойдём-ка в кабинет, нам надо с тобой серьёзно поговорить, — он направился в дом, и Дарёна посеменила следом.

Вскоре расположившись в креслах напротив друг друга, Арсеньев начал разговор.

— Дарья Михайловна, прежде всего хочу спросить: ты